Я не злая мачеха! Воспитать наследника Тьмы - Ianluv

— Страх — это плохой учитель, — отрезала я, смачивая полотенце в тазу с водой, в которую добавила несколько капель успоительного масла. — Магия не имеет запаха смерти, Аларик. Она пахнет тем, во что её превращают. Если запереть ребенка в темноте и сказать, что он монстр, он им станет. Не потому, что он злой, а потому, что он будет стремиться соответствовать вашим ожиданиям. Это называется «самоисполняющееся пророчество».

Аларик подался вперед, свет от камина выхватил его резкие скулы.

— Вы говорите странные вещи. Термины, которых я не слышал ни в одной академии. Откуда это в вас, Серафина? Или как мне вас называть... в те моменты, когда вы забываетесь?

Я на мгновение замерла. Леон во сне сжал мою ладонь. Его пальчики были сухими и горячими.

— Называйте меня той, кто спасает вашего сына, — уклонилась я от ответа. — Сейчас это единственное, что имеет значение. У него поднимается температура. Мне нужно, чтобы вы помогли мне его перевернуть. Нужно обтереть спину.

Мы работали слаженно, как бригада реаниматологов. Я диктовала, он выполнял. Было что-то сюрреалистичное в том, как этот огромный мужчина, привыкший управлять армиями, осторожно придерживал хрупкое тело мальчика, пока я обтирала его прохладной водой. Мои пальцы то и дело соприкасались с его руками — его кожа была холодной, как лед, в противовес жару Леона.

В какой-то момент, когда очередная молния ударила совсем рядом, заставив пол вздрогнуть, Леон резко распахнул глаза. Его зрачки были залиты тьмой — классический признак магического выброса.

— Больно... — прохрипел он. — Мама, темно... очень темно...

Тьма начала сочиться из его пор, как густой дым. Она была едкой, она начала разъедать простыни. Аларик вскинул руку, готовый применить силу, но я перехватила его запястье. Моя хватка была железной.

— Нет. Не смейте его блокировать.

Я забралась на кровать, садясь позади Леона, и привлекла его спиной к своей груди.

— Леон, слушай мой голос. Темнота — это просто цвет. Помнишь? Мы рисовали море. Глубокое, синее море. В нем тоже темно, но оно дает жизнь. Впусти мой «деготь». Он не даст тебе утонуть.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на том ощущении, которое обычно старалась игнорировать. Я вызвала свою магию — всю, без остатка. Вязкая черная субстанция хлынула из меня, встречаясь с хаотичными искрами Леона.

Это было похоже на попытку удержать руками разогнавшийся локомотив. Мои виски заломило, во рту появился металлический привкус крови. Я чувствовала, как магия мальчика бьется о мои барьеры, пытаясь вырваться, разрушить, сжечь. Но я была воспитателем. А воспитатель — это тот, кто может выдержать любую истерику, не теряя самообладания.

*«Тихо... тихо, маленький,»* — шептала я внутри себя, обращаясь не к ребенку, а к самой стихии. — *«Я — твой берег. Я — твоя опора. Обопрись на меня».*

Мой «деготь» стал густым, как патока. Он обволакивал каждый всполох тьмы Леона, поглощая избыточную энергию и преобразуя её в тепло. Я чувствовала, как Аларик положил свои ладони мне на плечи. Он не пытался вмешаться — он передавал мне свою силу, становясь моим собственным «заземлением».

Это была странная цепь: Аларик — я — Леон. Мы стали единым контуром, через который протекала мощь, способная стереть этот замок с лица земли. Но в этой конфигурации она не разрушала. Она циркулировала, остывала и возвращалась в истоки.

Прошло вечность или несколько минут — я не знаю. Но постепенно гул в ушах стих. Темнота в глазах Леона начала отступать, сменяясь обычным цветом его радужки. Его дыхание выровнялось, жар начал спадать, сменяясь здоровым потом.

Мальчик обмяк в моих руках, погружаясь в глубокий, целительный сон.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Мои силы были исчерпаны до самого дна. Кажется, я даже забыла, как дышать.

— Вы... — голос Аларика был совсем близко, у самого моего уха. — Вы только что сделали то, что считалось невозможным. Вы стабилизировали выброс Темного Дара без использования подавляющих печатей. Вы просто... приняли его в себя.

Я не ответила. У меня просто не было слов. Я медленно сползла с кровати, стараясь не разбудить Леона, и едва не упала — ноги стали ватными. Аларик подхватил меня под локоть, помогая дойти до кресла.

— Отдыхайте, — тихо сказал он. — Я дежурю.

— Нет, — пробормотала я, борясь с накатывающей темнотой сна. — Я должна... контролировать пульс... интервалы...

— Я сделаю это. Я видел, как вы это делали. Ложитесь.

Но я не легла на кушетку. Я просто опустилась в кресло рядом с кроватью Леона, протянула руку и накрыла своей ладонью его маленькую ручку. Это был мой профессиональный рефлекс: быть рядом до полного выхода из кризиса.

Последнее, что я помнила перед тем, как окончательно провалиться в сон — это тихий треск дров в камине и ощущение пристального, тяжелого взгляда Аларика, который теперь смотрел на меня не как на жену-предательницу и не как на загадочную магичку, а как на некую неразрешимую, но бесконечно важную загадку.

* * *

Я проснулась от того, что в комнате стало непривычно светло. Первые лучи холодного северного солнца пробивались сквозь тяжелые шторы, рисуя на полу золотистые полосы. Гроза закончилась, оставив после себя звенящую чистоту воздуха.

Я попыталась пошевелиться и почувствовала на плечах тяжесть. Что-то теплое, пахнущее хвоей и дорогим табаком.

Я открыла глаза и обнаружила, что всё еще сижу в кресле, а мои пальцы до сих пор сжимают руку Леона. Мальчик спал безмятежно, на его щеках появился легкий румянец, а магический фон в комнате был таким спокойным, каким не был, наверное, никогда.

А на моих плечах лежал тяжелый, подбитый мехом плащ герцога. Тот самый, в котором он возвращался с войны.

Я подняла голову. Аларик сидел на подоконнике, глядя на просыпающийся сад. Он не спал всю ночь — я видела это по темным теням под глазами, но в его позе больше не было той пружинистой готовности к убийству.

— Он проснулся час назад, — не оборачиваясь, тихо произнес Аларик. — Попросил воды. Увидел, что вы спите, и сказал: «Не буди её, папа. Елена Петровна потратила много маны, чтобы победить тучи».

Я невольно улыбнулась. «Потратила ману» — это мы так в игровой форме объясняли ему усталость.

— Как он? — спросила я, сбрасывая плащ и вставая. Тело затекло, каждый сустав протестовал против такой ночевки.

Аларик наконец повернулся ко мне. Его лицо было странным. Словно он всю жизнь смотрел на мир через мутное стекло, и вдруг это стекло протерли.