После развода. Слепая любовь генерала - Полина Измайлова

— Открыта. Сквозняк? Я закрою.

— Нет, мне показалось.

— Что показалось, Матвей Алексеевич?

— Кто-то есть тут.

— Нет никого.

— Если есть, скажи, чтобы ушла. Не надо ей тут.

— Да кому? Нет никого!

— Нет. Вот и ладно, если нет. Жалеть меня не стоит. Всё, что хотел — получил. Сам виноват.

— Не надо так говорить, милок, не надо. Жизнь — она такая… Сначала ударит, а потом по головке погладит.

— Она меня долго гладила. А я… не ценил ни хрена, поэтому… Всё заслуженно.

— Ну, а если заслуженно, значит, терпи, неси свой крест и веруй…

Матвей молчит.

А я чувствую, что щеки мокрые.

Заслуженно…

Нет, я не считаю, что это заслуженно.

Никто не заслуживает такой боли.

Вижу обожженные руки. Шрамы на лице. Глаза открыты, но он не видит.

И так у меня сжимается сердце, так мне больно, что не могу я это выдержать…

Выхожу из палаты тихо, стараясь не шуметь.

Рот кулаком закрываю.

Иду по коридору, сама не знаю куда, заворачиваю за угол в самом конце, там закуток небольшой, перед бельевой комнатой.

Прислоняюсь к стене и вою. Вою…

Слезы градом. Ноги не держат. По стене вниз падаю.

— Матвей… господи… Матвей! Что же это… Господи…

Руками лицо закрываю. Кулак закусываю, чтобы не громко. Чтобы, не дай бог, не услышал он. Не понял. Хоть я и далеко, но… слух у него сейчас обострен.

Господи, господи, господи…

Что же это?

Почему?

Почему я ничего не знаю?

Почему мне никто ничего не сказал?

Почему детям не сообщили? Как же так? Как же?

Не знаю, сколько я там сижу. Понимаю, что нужно выйти.

Мне надо найти Сан Саныча, надо всё узнать.

Но у него праздник…

Кто еще может помочь? Лида уже давно не работает. Альбина… Это не ее отделение, и вряд ли она в курсе.

Кто?

— Ольга… вы же Ольга? — слышу голос той самой сестры. — Давайте я вам помогу… А я всё гадала, что же за Лёля такая. Пойдем… Пойдем, накапаю тебе валерьяночки, пойдем… Ты что, не знала?

Этот вопрос она задает мне уже в сестринской.

В этом отделении реабилитации почти как в госпитале всё.

Сижу на диванчике, сжимаю в руке чашку.

— Выпей, выпей… это безобидное.

— Я… ребенка кормлю, грудью…

— Ох… его ребенок-то?

Киваю.

Почему-то так просто признаться.

А ведь я не особенно распространялась, кто отец.

— Ой, лышенько… Да как же… А почему он говорит, что нет жены? Я думала… Ох, да что и думать.

— Мы в разводе.

— Давно?

Плечами пожимаю. Есть уже год, наверное, даже больше.

Я уже и родила, и малышке моей уже три месяца.

Давно это или недавно?

Не настолько давно, чтобы всё забылось.

И так давно, чтобы бывшая уже не знала о том, что происходит в жизни когда-то так близкого мужчины.

Почему я не знаю?

Почему не знают дети?

Это он так хотел? Он?

— Расскажите о нем. Как это произошло? Там?

Сестра плечами пожимает.

— Я же точно не знаю. В карте не написано. Говорят, подорвался. Вам бы с доктором поговорить.

— Я… поговорю… конечно… да… Спасибо вам. И…

— Вы приходите, Лёля. Пожалуйста… Вы же сами медик, вы понимаете? Что там между вами, я не знаю, но… Мучается он так! Не от ран, понимаете. Не от ран. Хотя раны серьезные и не встает он. Но это не от ран…

Я знаю от чего.

Знаю.

Только вот… разве всё это сейчас имеет значение?

— У него… у него вторая жена… молодая, — шепчу, хотя знаю, давно у него нет никакой жены. Тогда по телефону сам сказал, да и дочь говорила.

Я просто не хотела слышать и слушать.

Я хотела жить дальше.

Не ворошить.

Чтобы не болело.

Но только… теперь как быть?

Как жить?

Встаю. Сестра мне салфетку дает, лицо протереть. В зеркало смотрюсь, на стене висящее — тушь поплыла. Надо себя в порядок привести. Где-то там в зале сумку я свою бросила. Там телефон. Тамара могла звонить, как там моя Надежда.

Надежда…

Прощаюсь с сестрой, быстро иду по коридору. Боюсь услышать снова его голос.

Иду в зал, где праздник, сумку хватаю, нет пропущенных. Тома пишет — всё хорошо, малышка поела и спит.

От сердца отлегло. Теперь надо думать, что дальше.

Сан Саныч с Мариной своей танцует. Подхожу к ним.

— Можно? Извините.

— Ольга? Ты…

— Почему ты мне не сказал?

Санин сразу всё понимает.

— Пойдем в кабинет, Оль… Разговор сложный.

— Почему мне никто ничего не сказал?

— Тихо, тихо, Оль… спокойно. Не надо. Тебе бы выпить, да ты кормящая у нас.

Пойдем…

Он подхватывает меня за талию, ноги не слушаются, слезы снова глаза застилают. До кабинета далеко, главный меня почти на себе тащит.

А я повторяю как пластинка заезженная, почему, почему, почему…

— Оль, это он так хотел. Он ведь даже не знает, что это наш санаторий, понимаешь? Ему не сказали. Его Зимин сюда определил, потому что тут лучшая реабилитация, и строго-настрого мне сказал не говорить место. Для твоего Матвея это ведомственный, военный санаторий “Дубрава”, который, чтоб ты понимала, километрах в пятистах от нас.

— Почему?

— Оль, вы разведены. У тебя ребенок. Он разведен, у него никого…

— У него двое старших, между прочим.

— Да, это я знаю, я о другом.

— Всё это не важно. Что с ним? Какие прогнозы?

— Его машину подорвали. В Подмосковье. Следствие идет. След ведет сама знаешь куда. Он там последние девять месяцев провел.

Всхлипываю, закрываю рот рукой.

Сан Саныч платок подает.

— Когда? — один вопрос задаю.

— Да вот… месяца три как.

— Три? — потрясенно смотрю на Сан Саныча. — Как три? Когда точно? Дату скажи?

Замираю, застываю в шоке, потому что Санин называет дату. Число.

День рождения моей дочери Надежды.

— Двадцать пятого апреля.

Глава 22

— Мама, мамочка… как же это…

Вика плачет.

Сын сидит с каменным лицом.

Дочь приехала, с сыном связались по видеозвонку — ему вырваться из столицы, где он учится и работает, гораздо сложнее и физически, и финансово.

— Мам, что делать?

Если бы я знала.

Если бы я только знала!

Нет, я знаю.

Буду помогать. Буду выхаживать. Поставлю на ноги.

Не потому, что я такая благородная, хорошая, честная.

Нет.

Потому что это отец моих детей.

Это близкий мне человек, несмотря на то, что он сотворил с нами.

Потому что…

Люблю потому что. Несмотря ни на что люблю.

Люблю его того, прежнего. Каким он был раньше.

Моего Матвея