Сгорая от любви - Рокиа

Я крепко перехватываю тяжелый хрустальный кубок, аккуратно разливая темно-бордовое вино по серебряным бокалам членов Совета. Над длинным столом эхом разносится гул яростных споров: по правую сторону баррикад брызжут слюной Верховные Жрецы, по левую — высокомерно процеживают слова сквозь зубы представители высшего света. Обе фракции на дух друг друга не переносят, и единственным клеем, удерживающим этот зверинец от открытой резни, является корона: Его Высочество Эдуард, безмолвно восседающий во главе стола.

Я бесшумно шагаю к его креслу, замирая по левую руку, как того требует строжайший придворный этикет, и замираю в ожидании малейшего кивка или едва заметного движения царственного пальца.

— Если мы урежем дотации и перекроем финансирование простому народу, улицы захлебнутся в кровавых бунтах! — Тиберий, родной дядя Эдуарда, срывается на крик, стуча ладонью по дубовой столешнице. — И поверьте мне, это последнее, что нам сейчас нужно!

Он и его амбициозная дочь Анна — единственные представители королевской крови, у кого хватило смелости остаться в составе Совета. Все остальные члены династии в панике разбежались, до смерти напуганные изощренной местью Зла, которое средь бела дня растерзало покойного Короля.

Верховный Жрец кривит губы в хищной, самодовольной усмешке:

— О нет, дорогой Тиберий. Это как раз именно то, чего мы добиваемся. Мы до краев накормим их голод правильной, направленной яростью.

— Народное недовольство еще никогда не приводило к конструктивному решению проблем, Жрец! — огрызается тот, багровея от злости.

— Что вы, я абсолютно в этом убежден, — вкрадчиво, словно яд, вливает свои слова священник. — Если отобрать у цепного пса кость, он станет безумным, неуправляемым и вполне может искусать собственного хозяина. Может. Но… если вы отнимете у пса еду и лично ткнете его носом в того, кто лишил его сладкого лакомства… поверьте мне на слово: он превратится в идеального, преданного волкодава.

Я внутренне содрогаюсь. Порочный, извращенный план Верховного Жреца становился предельно ясен: они хотят использовать отчаяние и нищету собственного народа, чтобы превратить миллионы людей в послушное оружие для охоты на Зло.

Жрец медленно поворачивает голову к Эдуарду. Молодой Король отвечает ему едва заметным, едва уловимым кивком согласия.

Колючий, удушающий узел стягивает мне легкие. Я делаю глубокий вдох сквозь нос, заставляя каждую мышцу своего лица окаменеть — слуги не имеют права на эмоции.

Жрец победоносно улыбается:

— Образцовый монарх порой обязан выглядеть жестоким в глазах толпы. Но каждое его решение всегда продиктовано исключительно заботой о Высшем Благе.

Эдуард лениво ведет указательным пальцем по тонкому, инкрустированному серебром ободку своего бокала. Его голос звучит абсолютно равнодушно:

— Что-то еще?

Никто не поднимает руки. Самые острые и насущные вопросы уже практически исчерпаны, и Жрецы получили всё, чего добивались.

— Если позволите, Ваше Высочество, — Верховный Жрец прочищает горло. — Я прошу вашего соизволения на небольшую экспедицию на нейтральные земли. К нашей дорогой соседке — в Гренландию.

По залу прокатывается глухой ропот.

— Я думал, у нас с ними соглашение, — в голосе Эдуарда звучит мысль большинства присутствующих.

— О, безусловно. Мой визит как раз и призван послужить для того, чтобы убедиться: они его соблюдают.

— А с чего бы им его нарушать? — вопрос исходит от представителя семьи Скиммель, аристократов-коммерсантов. Их корабли полностью зависят от рыбного рынка, который предоставляет Гренландия.

— Потому что верность — вещь колеблющаяся, — парирует Жрец, медленно переводя взгляд на меня. — И одна маленькая птичка напела мне, будто видела Невесту Зла, разгуливающую по их улицам.

Мои глаза расширяются от шока. Хрустальный кубок выскальзывает из пальцев, но я молниеносным рефлекторным движением перехватываю его у самого пола, чудом не разлив вино на ковер.

— Да как такое возможно?!

— Это не может быть правдой!

— Её же казнил лично Его Высочество!

— Да, мы все это видели!

И Жрецы, и высший свет впадают в полное замешательство. Единственным, кто не проявляет ни капли страха, остается Эдуард. Он медленно поднимается на ноги, и в зале мгновенно воцаряется мертвая тишина.

— Прежде чем поддаваться панике, мы обязаны убедиться, что это не просто женщина, которая очень на нее похожа. Жрец, ты отправишься завтра утром вместе с моим дядей и королевским конвоем. До тех пор эти слухи не должны покинуть стен этого Совета.

Все безмолвно склоняют головы. Эдуард решительным шагом выходит из зала, и я тенью следую за ним вместе с отрядом гвардейцев личной охраны. Он идет размашистыми, быстрыми шагами; я едва успеваю за ним, тяжело дыша, пока в моей голове царит полнейший туман. Неужели она действительно жива?

При приближении Короля каждый придворный служащий замирает, вжимается в стену коридора и складывается в девяностоградусном поклоне, не смея поднять глаз. Эдуард стремительно входит в кабинет, стража остается снаружи, а я поспешно закрываю за собой тяжелую дубовую дверь.

Король тяжело опускается в кожаное кресло, вытягивает руку и дрожащими пальцами хватает бутылку скотча. Снова пьет. Он наливает алкоголь, янтарные брызги летят прямо на полированный стол, но ему плевать. Он подносит стакан к губам и осушает его одним глотком.

Эдуард зажмуривается, и его губы кривятся в болезненной гримасе.

— Окно… — невнятно бормочет он. — Душно…

Я обхожу рабочий стол, поворачиваю оконную ручку, и поток ледяного свежего воздуха бьет мне в щеки. Но его дыхание становится всё более рваным и хриплым. Он судорожно, но тщетно пытается ослабить узел галстука.

— С вашего позволения, Ваше Высочество, — вкрадчиво шепчу я.

Он устало опускает руки, позволяя мне приблизиться. Я опускаюсь перед ним на колени, подношу пальцы к тугому шелковому узлу и медленно, сантиметр за сантиметром, ослабляю его.

— Как думаешь, она жива? — выдыхает он сиплым, пропитанным алкоголем голосом.

Я упорно держу взгляд на ткани между своими пальцами:

— То, что я думаю, не имеет значения.

— Но ты ведь надеешься, что она жива?

Я едва заметно киваю:

— Всем сердцем.

Эти слова могли бы прямо сейчас подписать мне смертный приговор, но я не боюсь быть искренней с ним. С тех пор как он подарил мне заколку Дамы, я раз за разом замечаю проблески человечности в том, кого раньше считала лишь безвольной марионеткой в руках Жрецов.

— Я знаю, — раздается тихий, почти призрачный шепот.

Его взгляд буквально прожигает мне лоб. Я поднимаю голову и натыкаюсь на его глаза, прикованные к моим — мутные, подернутые вуалью глубокой, надломленной уязвимости.

— Я никогда не хотел её убивать.

Признание, обнажающее призрака его вечного, удушающего сожаления. И всё же… он убил Лавинию.

Мои пальцы мертвой хваткой сжимаются вокруг полоски шелка.

— Но вы это сделали, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как тяжесть этой жестокой, сырой потери буквально раздавливает мне легкие.

Он