Соперники по любви - Диана Эванс

Я молчу, потому что нечего сказать, потому что каждое его слово — правда, и эта правда бьет меня под дых, выбивает воздух из легких, заставляет глаза наполняться слезами, которые я пытаюсь сдержать, но с каждым его словом это становится все труднее. Он имеет право злиться, имеет право ненавидеть меня за это. Он имеет право встать и уйти прямо сейчас, и я ничего не смогу ему возразить.

— Но еще я понял, — продолжает он, и голос его становится тише, мягче, — что злость эта ничего не меняет. Что если я буду злиться и обвинять тебя, то потеряю еще больше времени, а времени у нас и так уже нет, три года украдены, и их не вернуть, как ни старайся. У нас есть сын и я не хочу пропустить больше ни дня. Ни одного дня без вас обоих.

Он поворачивается ко мне, берет мое лицо в ладони и я чувствую, как его пальцы чуть дрожат, наверное, от напряжения, от невысказанных слов и от всего того, что накопилось за эти годы.

— Я хочу его увидеть, Ксения. Как можно скорее. Я хочу посмотреть ему в глаза и понять, какой он, этот маленький человек, которого мы создали вместе в ту безумную нью-йоркскую ночь. Я хочу подержать его на руках, узнать, что он любит, чего боится, о чем мечтает. И я хочу, чтобы ты была рядом со мной всегда.

Глава 22

Глава 22

— Рауль... — начинаю я, но он зажимает мне рот пальцами, не давая сказать ни слова.

— Подожди, дай мне договорить, потому что если я сейчас не скажу все, что накопилось, то, наверное, лопну как воздушный шарик. Я понимаю, что это будет сложно. Я понимаю про прессу, про спонсоров, про всех этих людей, которые полезут в нашу жизнь с микрофонами и камерами, которые будут копаться в нашем прошлом, в нашем настоящем и нашем сыне. Но мне плевать. Пусть лезут. Пусть пишут что хотят, пусть придумывают небылицы, обсуждают каждое наше движение. Я проиграл три года. Больше я не проиграю ни дня.

У меня глаза снова на мокром месте, и я киваю, потому что говорить не могу, потому что горло перехватило спазмом, и если я открою рот, то разревусь в голос, а я не хочу плакать, я хочу быть сильной, хотя бы сейчас, когда ему нужна моя сила.

— А ты? — спрашивает он тише, и в его глазах появляется неуверенность, такая непривычная для него, всегда самоуверенного, всегда знающего, что он хочет и как это получить. — Ты хочешь, чтобы я был рядом? Ты хочешь, чтобы мы попробовали быть семьей?

— Глупый, — шепчу я, и голос срывается, потому что слезы все-таки текут по щекам, и я их не вытираю, пусть видит и знает, что я тоже чувствую, что я тоже живая и я тоже люблю. — Конечно, хочу. Я три года только об этом и мечтала. Каждую ночь, засыпая, я представляла, как ты приходишь, как мы вместе, как ты играешь с Матвеем, как мы завтракаем по утрам втроем. Я миллион раз порывалась тебе позвонить, написать, прилететь, но каждый раз останавливала себя, потому что боялась.

— Чего ты боялась? — спрашивает он, гладя меня по щеке, вытирая слезы большим пальцем.

— Что ты меня не простишь. Что ты скажешь, что я все испортила. Что ты посмотришь на меня с ненавистью и что это будет больнее, чем просто жить без тебя.

Он выдыхает так, будто сбрасывает с плеч огромный груз, который тащил неизвестно сколько времени. Притягивает меня к себе, обнимает крепко-крепко, до хруста в костях, и я чувствую, как он дышит, как бьется его сердце, он дрожит совсем чуть-чуть, но я чувствую, потому что мы сейчас одно целое.

— Тогда решено, — говорит он мне в макушку, и его голос звучит глухо, но твердо. — После турнира я лечу с тобой в Москву. Прямо сразу, как только закончится финал, если я до него дойду, или даже раньше, если вылечу. И мы скажем Матвею... скажем, что я его папа.

— А если он не поймет? — шепчу я, потому что это мой самый большой страх, то, что не дает мне спать по ночам все эти годы. — Если испугается? Если не захочет тебя принимать? Он же никогда не видел тебя, Рауль. Он знает только фотографии, которые я прятала, и видео, которые показывала тайком.

— Поймет, — он отстраняется чуть-чуть, чтобы заглянуть мне в глаза, и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня сердце тает, как мороженое на солнце. — Я ему понравлюсь. Я умею находить общий язык с детьми, ты не переживай.

— Откуда ты умеешь? — недоверчиво спрашиваю я, хотя уже чувствую, как внутри разливается тепло от его уверенности.

— У сестры двое детей, я с ними нянчился с пеленок. И подгузники менял, и кашей кормил, и на горшок высаживал. Так что не боись, Воронова, справлюсь. Я мужчина опытный в этих делах.

Я смеюсь сквозь слезы, потому что он умудряется меня рассмешить в такой серьезный момент, и это так по-нашему, так по-раулевски — снимать напряжение шуткой и разряжать обстановку улыбкой.

— Я люблю тебя, — говорю я, и эти слова вырываются сами по себе без контроля и фильтра, просто потому что они есть, жили во мне все эти годы и наконец-то получили право на жизнь.

— Знаю. — Он целует меня в нос, в кончик, легонько и так щекотно. — И я тебя люблю, дуру такую безнадежную.

Мы лежим еще немного, обнимаемся, молчим и слушаем, как город за окном просыпается окончательно, как звуки становятся громче, как жизнь входит в свое обычное русло. Я перебираю его волосы пальцами, он гладит меня по спине, и в этой тишине так хорошо, так правильно, что кажется, вот оно, счастье, простое и настоящее.

А потом я вспоминаю.

— Рауль, — говорю я, садясь на кровати. — У тебя же матч сегодня. Четвертьфинал.

Он смотрит на часы, стоящие на тумбочке, и выдает такую длинную, красивую, эмоциональную тираду на испанском, что я понимаю: все