Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

— Не выбирал. Встретил.

— Встретил — одно. Остался — другое. Ты встречаешь сотни людей в год. Тысячи за жизнь. Почему остался с ними?

— Потому что... — думаю. — Потому что каждая дала мне что-то, чего не было у других.

— Что именно?

— Лия — стабильность. Дом. Корни.

— А Марина?

— Лёгкость. Игру. Возможность быть другим.

— Айно?

— Тайну. Что-то за пределами обычного. Магию, если хочешь.

— А Этери?

Молчу.

Долго.

— Себя, — говорю наконец. — Этери дала мне — меня. Того, кем я был до того, как начал врать.

Медведь останавливается. Оборачивается.

— Вот, — говорит. — Вот ответ.

— Какой ответ?

— Ты только что сказал — Этери дала тебе тебя. А остальные три — дали тебе что-то другое. Стабильность, лёгкость, тайну. Что угодно — только не тебя.

— Это не значит...

— Это значит именно то, что значит. Три женщины — три способа убежать от себя. Одна — способ вернуться.

— Я не убегаю.

— Двадцать лет бегаешь. От Москвы — в Подмосковье. От Подмосковья — в Карелию. От Карелии — на Камчатку. И каждый раз — другое имя, другая роль, другая маска.

— Это не маски. Это...

— Что?

— Грани.

— Грани чего?

— Меня.

Медведь смеётся — низко, глухо, как гром за горизонтом.

— Грани, — повторяет он. — Красивое слово. Ювелирное. Ты говоришь о себе, как о бриллианте, который сверкает разными сторонами. А на самом деле — ты просто осколок. Разбитый. Склеенный кое-как. Острый. Ранящий всех, кто прикасается.

— Это жестоко.

— Это правда. А правда — всегда жестока. Потому что не спрашивает разрешения.

Выходим на поляну.

Посередине — озеро. Замёрзшее, белое, как чистый лист. На льду — фигуры. Четыре женских фигуры, стоящие в четырёх углах.

— Узнаёшь? — спрашивает медведь.

Узнаю.

Лия — слева, ближе к лесу. Стоит прямо, руки скрещены на груди. Ждёт. Как ждала всегда.

Марина — справа, у самого берега. Смотрит в сторону, как будто ищет кого-то. Или делает вид, что не замечает.

Айно — на дальнем краю, почти невидимая в снежной дымке. Стоит неподвижно, как дерево. Или — как дух дерева.

Этери — в центре. Одна. На тонком льду, который трещит под ногами.

— Видишь? — говорит медведь.

— Вижу.

— Что видишь?

— Их. Всех четырёх.

— А ещё?

Смотрю внимательнее.

И вижу.

Лёд.

Трещины на льду — расходятся от центра, от Этери, к краям. Тонкие, как волосы. Но — глубокие. Смертельные.

— Лёд тает, — говорит медведь. — Уже давно. Ты стоишь на нём двадцать лет и делаешь вид, что не замечаешь. Но он тает. С каждым днём. С каждой ложью. С каждым «потом» и «скоро».

— Что мне делать?

— Выбирать. Прыгнуть — в одну сторону. Или упасть — в воду. Третьего не дано.

— А если я не могу выбрать?

— Тогда лёд выберет за тебя. Треснет, и ты провалишься. И утащишь с собой — всех.

Смотрю на фигуры.

На Лию — которая ждала двадцать пять лет и устала ждать.

На Марину — которая верила пятнадцать лет и перестала верить.

На Айно — которая знала с самого начала, но оставалась.

На Этери — которая стоит на тонком льду и смотрит на меня глазами, в которых — всё.

— Почему она в центре? — спрашиваю.

— Потому что ты поставил её туда.

— Я не ставил.

— Поставил. Каждым решением. Каждым «потом». Каждым «скоро». Ты сделал её — центром. И одновременно — самой уязвимой.

— Почему?

— Потому что она — единственная, кого ты не обманываешь полностью. Единственная, с кем ты — ты. А быть собой — опасно. Потому что себя нельзя спрятать за маской. Себя нельзя заменить другой версией. Если лёд треснет там — треснешь ты.

Иду к озеру.

Ступаю на лёд.

Он скрипит — тонко, жалобно, как ребёнок, которому больно.

— Осторожно, — говорит медведь. — Ещё не время.

— Когда — время?

— Когда проснёшься. Когда откроешь глаза и поймёшь, что всё это — не сон. Что выбор — реальный. Что последствия — реальные. Что люди, которых ты любишь — настоящие, а не фигуры на льду.

Останавливаюсь.

Лёд подо мной — дрожит. Трещит. Готовится сломаться.

— Я боюсь, — говорю.

— Конечно, боишься. Все боятся. Выбор — это всегда страх. Потому что выбор — это потеря. Выбирая одно, ты теряешь остальное. Навсегда.

— А если я не готов терять?

— Тогда потеряешь всё. Потому что лёд не спрашивает, готов ты или нет. Лёд просто — тает.

Фигуры на льду начинают двигаться.

Лия делает шаг ко мне. Потом останавливается. Качает головой.

Марина — тоже. Шаг. Остановка. Отворачивается.

Айно — стоит неподвижно. Но её глаза — следят за мной. Как всегда.

Этери — идёт. Прямо ко мне. По льду, который трещит под её ногами.

— Гиоргико, — говорит она. — Ты когда вернёшься?

— Скоро.

— Ты всегда говоришь — скоро. А я жду. И сын ждёт. И мама ждёт. Все ждут. А ты — не приходишь.

— Я приеду. Обещаю.

— Ты обещал. Сто раз. Тысячу раз. Обещания — как снежинки. Тают, не долетая.

Она стоит передо мной — близко, так близко, что вижу её глаза. Тёмные, глубокие, как колодец. Как озеро. Как всё, во что можно упасть и не выбраться.

— Выбери, — говорит она. — Хотя бы раз в жизни — выбери.

— Что выбрать?

— Меня. Или — не меня. Но — выбери. Не «потом». Не «скоро». Сейчас.

Лёд трещит громче. Трещина — прямо между нами. Расширяется.

— Я... — начинаю.

И просыпаюсь.

Нет.

Не просыпаюсь.

Сон продолжается — но меняется.

Озеро исчезает. Лес исчезает. Снег исчезает.

Я стою посреди Тбилиси.

Старый город. Узкие улочки, резные балконы, дома, которые наваливаются друг на друга, как пьяные братья. Запах хлеба из тонэ. Звук шарманки откуда-то издалека. Солнце — яркое, летнее, не московское.

Дом.

Мой дом — тот, в котором я вырос. Деревянные ставни, виноград над крыльцом, кошка на подоконнике.

И мама.

Стоит у двери. Смотрит на меня.

— Гиоргико, — говорит она. — Швило, шемоди (Сын, заходи).

— Мама?

— Заходи, говорю. Что стоишь? Замёрз?

— Ты же... ты умерла. Пятнадцать лет назад.

Она улыбается.

— Во сне никто не умирает, швило. Во сне все живы. Даже те, кого мы забыли. Даже те, кого мы предали. Заходи.

Захожу.

Внутри — как в детстве. Тот же ковёр. Та же люстра. Тот же стол, за которым мы обедали — мама, папа, я.

Папа.

Сидит за столом. Читает газету. Поднимает голову.

— А, — говорит. — Вернулся. Садись.

— Папа...

— Садись, говорю. Поговорим.

Сажусь.

Мама приносит чай — в тех самых стаканах, с теми самыми подстаканниками, которые я помню с детства.

— Я слышал, — говорит папа, — у