Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

например, каким образом наш сын по документам вовсе не наш, и что сейчас он в руках надёжных людей, и ему всего хватает, в том числе грудного молока. «Кроме материнских объятий», — стоит этой мысли появиться, как по щекам снова слёзы тоски стекают.

— Ну всё, не реви, нам осталось часа три и доедем, — бросает и тянет руку к моему бедру, но одёргивает её, возвращая на руль. — Данила, — произносит тихо. — Грозный Даниил Давидович, — добавляет с гордостью, и моих губ касается едва заметная улыбка.

Я много раз так обращалась к сыну, особенно, когда он по ночам спать мне не давал. В ответ он так смешно морщил свой лобик, что я таяла от умиления.

— Воронцовы… к моему сыну руки потянули, — дёргает головой, скривив губы, как делает, когда в гневе. — Я до них ещё доберусь, как только границу страны пересекут.

— Не надо, Давид, — со вздохом прошу. — Жизнь всех накажет…

— Оставь эту философскую хрень, я их судьба, — бросает на меня короткий взгляд. — Я обещал прикончить всю семейку ещё год назад.

Я так измотана, что не хочу с ним спорить. Да и, с другой стороны, пусть делает, что хочет, эти люди те ещё мрази. Что отец, что Воронцов-младший, теперь никаких сомнений, что все слухи о Матвее правдивы. Может, я сошла с ума, но у меня есть ребёнок, и мне страшно представить, чтобы мою дочь кто-то изнасиловал, а потом опозорил на весь город, выставив её бешеной фанаткой Ворона, которая всё придумала, чтобы денег срубить.

— Значит, лес, лопата, могила, — заговаривает Давид спустя некоторое время. — Вот же сукин сын, — цедит сквозь зубы. — Мне об этом не сказал, даже о том, что говорил с тобой в суде.

— Это разговором не назовёшь, — веду плечом, и не думая что-то скрывать.

Когда-то я хотела, чтобы Давид наладил отношения с отцом, ведь он единственный родной человек, родитель, в конце концов. Но сейчас я знаю многое, и, честно говоря, мне плевать, как у них всё сложится. Конечно Тимур Айдарович не был мне должен, и с какой-то стороны можно его понять, но он и слушать меня не стал. А если бы дал мне договорить, если бы не стал угрожать с ходу, а нормально спрашивал, мне бы не пришлось никуда ехать. Осталась бы в Питере, возможно, Грозный-старший помог бы, защитил бы от Воронцовых, и Давид узнал бы всё намного раньше, в том числе о сыне.

— Я в ахуе просто, — шумно выпускает воздух сквозь зубы.

— Пожалуйста, при сыне не выражайся, — говорю, повернув голову к нему.

— Он ведь ничего не понимает, — вопросительно бровь выгибает.

— Всё они понимают, — отмахнувшись от него, откидываюсь на спинку сидения, понимая, что чувствую такое облегчение, словно весь этот год я была обмотана тяжёлыми цепями.

Осознаю, что только сейчас на душе легко и на плечи больше ничего не давит. Не думала, что, рассказав всё Давиду, буду испытывать такое расслабление. Всё же, как бы ни скрывала от самой себя, но я чувствую его опору, вижу ту стену, за которой можно спрятаться. И мы женаты, в это я как раз поверить до сих пор не могу. А ещё я не знаю, что будет дальше.

Да, теперь он всё знает, моя вина в этом есть, но не такая значительная, как Давид думал. Но мы уже успели многое натворить за этот короткий срок. Одно знаю точно — он никуда не отпустит. Но я совру, если скажу, что хочу, чтобы отпустил. Я ведь люблю его, и мне хочется домой, туда, где родились наши чувства, где зачали сына и где были счастливы. И мне важно, чтобы у Дани были отец и мать, а Давид будет хорошим отцом, в этом я не сомневаюсь.

Не знаю, когда задремала, но проснулась резко, от бьющих солнечных лучей в лицо. Открыв глаза и осмотревшись, отмечаю, что свернулась калачиком на сидении и заботливо накрыта тонким пледом. Повернув голову к водительскому месту, вижу сосредоточенное лицо Давида, я бы даже сказала, что он чем-то озадачен. Обращает внимание на меня, только когда я шевелюсь, заняв нормальное положение.

— Я взял тебе чай, — произносит коротко, кивнув на подставку между сидениями.

— Спасибо, — отвечаю хриплым ото сна голосом.

Грудь болит, спина ноет, но, судя по пейзажу за окном, мы очень близко, и при понимании этого меня начинает потряхивать от волнения. Я скоро увижу сына, прижму его к своей груди и больше никогда не отпущу, пусть хоть земля напополам треснет.

— Вещей много не бери, всё нужное купим, — говорит, когда сворачиваем на знакомую дорогу к посёлку.

Ничего не отвечаю, меня сейчас не волнуют вещи, пальцы покалывает от нетерпения взять малыша на руки.

— Документы только захвати, — добавляет, и тут я вспоминаю, что по закону у нас никаких прав на ребёнка нет.

— Он записан на других людей, — озвучиваю свои мысли, прикусывая губу.

— Это не твоя забота, я решу за час, — отвечает, и я хмыкаю.

Для него это как два пальца об асфальт, он поженил нас без моего ведома, а уж сына он точно сможет на себя записать. Господи, мы ведь полноценная семья по всем пунктам. Удивительно и страшно, как всё поменялось за каких-то пару недель.

Не о таком я мечтала, но и к чёрту всё, у нас изначально всё было не как у людей. Но разве это важно? Белое платье, официальная церемония, гости… нет, сейчас важнее всего мой сын. Вот ему можно устраивать праздники хоть каждый день, а мне ничего не нужно.

И вообще, не могу знать, как сложится наша жизнь. Давид хотел мести, когда прилетел за мной в Москву, а чего он хочет теперь? Сына забрать? А я? Куда меня денет? Нет, он не станет. Давид понимает, как важно ребёнку расти в полноценной семье. И если придётся жить под одной крышей ради сына, то пусть оно так и будет.

— Я заберу тебя через час, — вырывает из мыслей, и я только сейчас замечаю, что мы стоим у дома Марины.

— Как ты пост охраны прошёл? — вопрос слетает сам с собой.

— Тебя увидели, это всё, что тебя интересует? — прищуривается Давид.

Молчу, спешно расстёгиваю ремень безопасности и, вылетая из машины, несусь к дому, слыша за спиной, как отъезжает автомобиль. Дверь не открывают целую вечность, от нетерпения даже потряхивает.

— Алечка…

— Привет, Лиля, — бросаю и, протискиваясь мимо, бегу в дом, прямиком на второй этаж.

У нужной комнаты почему-то застываю на секунду, глубоко вдыхаю и толкаю дверь.