Я приняла роды у любовницы мужа! - Елена Соболь

он... — Милана судорожно втянула воздух. — Он даже не смотрел на меня. На сына смотрел. И говорил: “Тише, волчонок. Сейчас мы поедем домой”.

Волчонок.

У меня перед глазами потемнело на секунду.

Это было уже не просто отцовство.

Это было присвоение через язык.

Через кличку.

Через внутреннюю мужскую легенду.

— И? — мой голос звучал чужим.

— И в этот момент приехал Даниил.

Дальше все понеслось быстро.

Слишком быстро для нормальной памяти.

Даниил вошел, увидел Гордея с ребенком на руках и, как потом сказал Илья, “едва не превратил дело о семейном давлении в дело о трупе”.

Остановила только Милана.

Вцепилась брату в плечо, закричала, чтобы он не смел.

Ребенок проснулся и заорал.

Гордей вернул мальчика не потому, что испугался — потому что понял: еще секунда, и все выйдет из-под контроля настолько, что даже его система не соберет это чисто.

Он ушел.

Но уже в дверях сказал:

— Теперь будет без сантиментов.

Когда Милана пересказала мне эти слова, я не удивилась.

Они и были его последней точной формулировкой.

Без сантиментов.

То есть без попыток сохранить видимость.

Без мягкой упаковки.

Без старой легенды о сложном, но разумном мужчине.

Просто Волк.

Без шкуры.

--

Глава 34

На следующий день я увидела Илью у подъезда новой квартиры.

Он ждал меня в машине.

Не писал заранее.

Просто стоял.

И по его лицу я поняла: новости плохие даже по новым меркам нашей жизни.

Я села рядом и сразу спросила:

— Что?

Он не завел машину.

Протянул мне папку.

— Обыск у одного из посредников. Изъяты документы. Пошли фамилии. Волкову сегодня будет очень тесно.

Я перелистнула.

Ничего не понимала в половине бумаг.

Но фамилию Гордея увидела сразу.

И еще — несколько названий фирм, которые мелькали у меня дома на папках, договорах, его звонках.

— Это серьезно? — спросила я.

— Да.

— Настолько, что...

— Настолько, что он впервые может реально почувствовать не просто шум, а угрозу конструкции.

Угроза конструкции.

Я смотрела на листы и не чувствовала торжества.

Только тяжелую, почти грязную реальность: если у Волка начнет рушиться фундамент, он будет кусать все, что рядом.

— Милана? — спросила я.

— Уже под охраной. Неформальной, но плотной.

— Даниил?

— Вот с ним хуже.

— Почему?

Илья наконец повернулся ко мне всем лицом.

— Потому что он сейчас в том состоянии, когда мужчины начинают думать не головой, а мужской честью. А это очень опасно, когда на другой стороне Волков.

Я закрыла глаза.

Потому что именно этого и боялась.

Не за себя уже.

За Даниила.

За то, что в нем слишком много прямоты, а в Гордее — слишком много схем.

— Ты можешь с ним поговорить? — спросил Илья.

Я даже повернулась к нему.

— Я?

— Да.

— Почему я?

Он выдержал паузу.

Потом сказал:

— Потому что он тебя слышит.

Вот так просто.

Без украшений.

Без ревности в голосе.

Но именно от этого у меня внутри все неприятно сжалось.

— Ты сейчас серьезно отправляешь меня уговаривать другого мужчину не идти убивать моего бывшего мужа? — спросила я.

На секунду угол его рта дрогнул.

Почти болезненно.

— Если сформулировать так, звучит плохо.

— А как звучит по-твоему?

— Как единственный быстрый способ не дать Волкову получить подарок в виде горячего противника, который сам зайдет в капкан.

Я взяла папку на колени.

— Хорошо. Я поговорю.

Илья кивнул.

Но не тронулся с места.

— Что еще? — спросила я.

Он смотрел на лобовое стекло.

Потом тихо сказал:

— Я не хочу, чтобы ты ехала к нему одна.

Я даже не сразу поняла.

Потом поняла.

Даниил.

— Илья...

— Я знаю, как это звучит.

— Нет. Не знаешь.

— Знаю. Именно поэтому и говорю прямо.

Я молчала.

Внутри смешались усталость, благодарность и почти злость на тот факт, что два сильных, очень разных мужчины теперь оба в той или иной степени реагируют на мое присутствие в их жизни, а я при этом хочу только одного — чтобы никто больше не рушил мир моих детей.

— Я поеду одна, — сказала я.

Он кивнул.

Медленно.

Тяжело.

— Тогда хотя бы позвони, когда будешь заходить и когда выйдешь.

— Хорошо.

Пауза.

Потом я вдруг спросила:

— А ты ревнуешь?

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.

Илья повернул голову.

Посмотрел прямо.

— Да.

Черт.

Я отвела взгляд первой.

Потому что к такой честности нельзя быть готовой, если ты и так живешь на треснувшей почве.

— Зря спросила, — пробормотала я.

— Нет, — сказал он тихо. — Лучше так, чем опять врать вокруг главного.

И это было ужасно.

Потому что снова — правильно.

--

Глава 35

Даниила я нашла на строительной площадке за городом.

Не в офисе.

Не в кафе.

Не дома.

Среди сырой земли, бетона, досок и недостроенных стен.

Среди его настоящего мира.

Ветер был злой, мартовский.

Небо низкое.

Рабочие вдалеке что-то таскали, кричали, смеялись.

А он стоял у будущей террасы одного из домов, в грязных ботинках, куртке, с сигаретой в руке и лицом мужчины, который плохо спал и слишком много думал о насилии.

Когда я подошла, он даже не удивился.

— Илья послал? — спросил.

Я остановилась в двух шагах.

— А если сама приехала?

— Тогда хуже.

— Почему?

Он усмехнулся без радости.

— Потому что тогда я еще сильнее не хочу, чтобы ты видела, о чем я сейчас думаю.

Ветер рванул мои волосы из-под шапки.

Я заправила их за ухо.

Слишком медленно.

Слишком женски.

И вдруг остро почувствовала:

между нами уже давно есть что-то помимо общей войны, как бы я ни запрещала себе это формулировать.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила я.

— О том, — сказал он ровно, — что если бы я вчера был на пять минут позже, твой Гордей уехал бы с моей сестрой и ребенком. Или хотя бы с ребенком. И что с такими вещами у меня очень плохо работает цивилизованность.

Я кивнула.

— Понимаю.

— Нет, — он посмотрел прямо. — Не понимаешь. Ты слишком долго жила рядом с человеком, который все оборачивает в правила. А я рос в другом месте. У нас если мужик лезет в дом за сестрой с руками и правом, ему обычно ломают что-нибудь сразу.

Сурово.

Грубо.

Честно.

— И ты хочешь сломать Гордею что-нибудь сразу? — спросила я.

— Да.

— Тогда ты сделаешь ему лучший подарок.

Он резко отвернулся.

Затушил сигарету о бетонный блок.

— Знаю.

— От этого не легче.

Я подошла ближе.

Не трогая.

Не давя.

Просто встав рядом, как вставала теперь, кажется, уже слишком часто рядом с мужским гневом, который