Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

против самого вопроса, какой-то ропот, адресованный моему любопытству. И тогда я возвращаюсь в настоящее, изо всех сил держусь на плаву, как держишься ты (хотя так уверенно я не могу, признаюсь), но что-то то и дело тянет меня на ту глубину. А если не тянет, я как бы невзначай оборачиваюсь и вижу змеиную головку над водой… Возможно, это последствия пережитого стресса, возможно — тревожность, возможно — что-то ещё, с чем я в себе не знакома…

Но больше всего, больше даже чем этот «дом», чем «да» и «нет», меня волнует вот что: почему это письмо я не смогу тебе отправить?

Почему, поставив последнюю точку или последний вопросительный знак, финальное «люблю», я сложу этот листок вчетверо — и нет, не сожгу и не порву его, а положу в какой-нибудь блокнот. На память. Ты же знаешь, вероятно, эти случайные встречи со старыми письмами — полученными сто лет назад или неотправленными, с черновиками писем или выдержками из них. Спустя годы лезешь в комод или шкаф за чем-то простым, за книгой или какой-то квитанцией — и тут тебе приходит это письмо. В исписанном самолюбивой юношеской рукой блокноте, в конверте, не разрезанном, а разорванном, в студенческой тетради по исторической грамматике, в папке со старыми рисунками, в коробочке, где лежат шишки какого-нибудь давнего можжевельника, пробка от счастливого вина, старая банковская карточка из того времени, которое не хочется забывать. Удивительно, что эти письма всегда приходят вовремя… Я пишу это письмо тебе, но адресатом — знаю — окажусь сама. Что я себе отвечу тогда, стоя на стуле у открытых антресолей? Даже любопытно… Вот сейчас оно допишется и отправится в тот самый долгий ящик. Я даю тебе слово не перечитывать его до того момента, пока оно само вдруг не отыщет меня. А это случится, обязательно случится. И, чтобы это случилось, его нужно поскорее забыть. Таковы правила этой почты. А пока ещё помню, пока ещё здесь — знай: люблю… В добрый путь!

P.S. А если ты тоже пишешь себе такие письма?…»

40

Впрочем, наиболее животрепещущим вопросом всей этой предотъездной суеты был собачий вопрос. Где и с кем оставить Диану? Если бы Женьке не надо было ходить на работу, она смогла бы переехать к Володе и жить в своё и Дианкино удовольствие в деревне. Они гуляли бы по лесу без всякой опаски, снимали бы новые ролики для канала… «А где блогер?» — «Я за него!» — отвечала бы Женька аллюзией на старое кино. Володина публика приняла Женьку хорошо, в комментариях тут же пошли толки о том, в каких отношениях эта «гвоздичница» и автор канала. По счастливому Женькиному взгляду на видео было ясно в каких. И это тоже многих взбудоражило. Лесной блогер-одиночка, разоблачитель теневых лесопилок, суровый скиталец по дебрям и чащам, человек с таинственной грустинкой в глазах — и тут эта звонкоголосая, ладно тараторящая счастливица. Ух!..

Словом, медийные перспективы у этого проекта были. Но вольноотпущенницей герцогства старых вещей стать не так-то просто. Честно говоря, Женьке не очень-то этого и хотелось: находиться в доме, где повсюду висят эти счастливые фотографии, ей было бы трудно. С Володей она забывала о них, научилась их выключать, хотя на самом деле они никогда не выключались полностью. Чёрный экран, тишина, а красная кнопочка где-то внизу горит и не даёт забыть о предмете. Красный индикатор время от времени сменялся зелёным — от каких-то Володиных слов, от Женькиных мыслей, ассоциаций. Его включали вещи и запахи, интонации и сквозняки. Эти картинки, изображающие сцены из прошлого, как-то чувствовали её, знали, за что зацепиться в ней. Так мало-помалу между ними завязался почти не осознаваемый диалог. Стекло, деревянные рамки не мертвили эти картинки, не делали их артефактами прошлого. Они жили, хотели жить и как-то по-молодому требовали своего…

В общем, Женька решительно не ужилась бы с ними в этой многоречивой тишине, и даже всесильный Дианкин хвост, радостный артефакт настоящего, вряд ли бы спас ситуацию. Все эти аргументы, едва понятные самой Женьке, она, конечно, не озвучила Володе. Официальной причиной отказа от переезда была работа. А потому Диану решено было отвезти на дачу к Володиным родителям. По обыкновению, те собирались жить на даче до середины ноября. До этого времени как раз должна была вернуться со стажировки Татьяна. После её возвращения Володя «сдаст дела», вернётся домой и заберёт собаку.

И снова они втроём — Женька, Диана и Володя — заживут своей новой, так полюбившейся им всем жизнью. Будут ходить в лес, слушать сосновый орган, говорить, молчать, целоваться, лезть под ёлки и в овраги в поисках нового сюжета, вдохновляться корягами, грибами, улитками… Володя будет без устали рассказывать лесные истории и проводить экскурсии по буреломам, звериным тропам, болотцам… А Женька, как былинная скиталица, калика перехожая, будет ходить с посохом и чувствовать себя на своём месте, на том месте, где судьба счастливо фокусирует все свои лучики, — и в то же время, как настоящий странник, будет тревожиться: а что же дальше? Какое «там» за этим «здесь» и какое «потом» — за «сейчас»?

Женька и сама не заметила, как тургеневская мантра, такая понятная поначалу, стала казаться ей убедительной лишь наполовину. Всё, что разыгралось в ней, в Женьке этой, уже не умещалось в день сегодняшний. Оно как бы само летело туда, за горизонт, просило ответа, уверения, закона, по которому его, в силу некоей исключительности, вычеркнут из перечня преходящих явлений и дадут ему квоту на вечное самоосуществление. Зачем ей это было нужно? Это и сладкое, и тягостное взаимодействие с будущим в своей голове… Измерение его периметров; население его ещё не родившимися, потенциальными людьми, которым так славно подошли бы крохотные вещички из детского отдела; какая-то счастливая новогодняя ёлка в центре этого будущего, большой стол, суета, веселье; потом — что-то солнечное, морское, улыбчивое… Никто и не скажет, зачем человеку, аскетичному насельнику «сегодня», эта грёза о продлении, о всех этих вещах, названия которых начинаются с приставок без-/бес-. Безгранично, бесконечно, бессмертно… без… бес… с.

41

Дожди, всю последнюю неделю августа певшие псалмы о смирении с осенью, закончились. И как только все смирились, приняли осеннюю неизбежность, перевели свои внутренние таймеры на иное время, начался солнечный и жаркий сентябрь. Чёрный сарафан, висевший в Женькином шкафу, воспрял духом: оказывается, ещё не время погружаться в мечты о следующем сезоне! Сарафанное радио