Искра - Ребекка Яррос

— Говорят, если он продержится эту ночь, то должен выкарабкаться, — сказала Аделин, свернувшись рядом со мной.

— Он крепкий парень, твой отец, — ответил я ей. Неважно, каким мудаком он был, — ни один ребёнок не заслуживает потерять отца вот так.

— Я его ненавижу, — прошептала она. — Почему он не может быть, как другие отцы?

Я поставил кофе и обнял её второй рукой. — Я знаю, это несправедливо. Но я знаю и другое: ты и твоя сестра — одни из самых сильных и умных девушек, которых я знаю. И думаю, что во многом это связано с тем, через что вам пришлось пройти. Не ненавидь его, Адди. Он борется с тем, чего мы не можем понять.

Проблема была в том, что я сам его ненавидел. Ненавидел, что в тот момент, когда Эйвери узнала о передозировке, она замкнулась. Стала далёкой. Исчезли мягкие взгляды, тёплые прикосновения. Исчезли поцелуи и разговоры о будущем. На каждом перелёте она просто смотрела в чёртово окно и отвечала на вопросы односложно.

Моя Эйвери исчезла в мгновение ока, пока мы собирались, ехали, летели и прилетали. И дело было даже не в том, что она отстранилась от меня как от парня. Она отрезала меня как лучшего друга. Воздвигла такую высокую стену, что мне понадобилась бы чёртова лестница, чтобы её преодолеть.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — спросил я Адди.

— Нет. Я боюсь, что если уйду…

То обнаружу его мёртвым, когда вернусь. Я услышал это ясно, даже если она не произнесла ни слова.

— Я понимаю.

Прошёл ещё час, прежде чем Эйвери вышла.

Я уже собрался выпрямиться, но она покачала головой. — Он всё ещё… жив, — прошептала она и кивнула в сторону Адди. — Давно она спит?

— Минут тридцать, — тихо ответил я.

Она кивнула и села с другой стороны от меня. Её кожа была бледной, а под глазами залегли тёмные круги, что только усиливало контраст. Хуже всего было то, что взгляд у неё был пустой, без намёка на какие-либо эмоции.

— Как он?

— Стабильно, — пожала она плечами. — Тётя Дон в ужасе. Я никогда не говорила ей, насколько всё плохо. Думала, если сама справляюсь, то зачем выносить сор из избы, понимаешь?

Я переплёл наши пальцы и слегка сжал её руку. — Ты справилась чертовски хорошо. Лучше, чем кто-либо мог бы. То, что произошло, — не твоя вина. Это его вина.

Она медленно кивнула, снова и снова, переходя к лёгким покачиваниям. — Я должна была быть здесь.

Бум. Моё сердце с грохотом упало на пол. — Это не твоя вина, — повторил я. — Ты должна понять это, иначе это тебя сожрёт.

Она продолжала покачиваться, но кивки сменились отрицательным движением головы. — Мне надо было быть здесь. Я знаю, что лекарства нужно убирать. Я знаю, на что он способен.

— Эйвери, — взмолился я.

Она поднялась, отпустила мою руку и ушла обратно в реанимацию.

Через два дня он всё ещё был жив.

А вот насчёт Эйвери я уже не был так уверен. Она осунулась, почти не разговаривала и выходила из его палаты только тогда, когда медсёстры настаивали. Спала на диванах в зале ожидания и уходила домой только, чтобы принять душ.

Вчера я перестал пытаться разговорить её. Эйвери откроется, когда захочет, а до тех пор — это всё равно что пытаться пробить Форт-Нокс чёртовой зубочисткой.

Поэтому, вместо того чтобы сидеть часами, ожидая, что она вспомнит о моём существовании, я занялся списком, который прислал Бишоп.

— Пятница, отлично, — сказал я в трубку транспортной компании. — Честно, впечатлён, что вы успеете к этому сроку. Спасибо.

Я повесил трубку и вычеркнул координация перевозчиков из списка дел, залпом допив стакан воды.

Я уже выставил его грузовик на Craigslist и договорился о встрече с потенциальным покупателем. Для утра вторника — неплохо.

В свою очередь он занимался установкой спутникового телевидения в нашем новом доме в Колорадо.

Нашем ли? Она вообще собирается туда?

Стук в дверь заставил Зевса насторожиться, но уже через секунду он радостно вилял хвостом. Я открыл дверь и увидел Эйвери. Волосы убраны в небрежный пучок, но чистые; джинсы и бейсбольная футболка — другие, не те, что были на ней утром.

— Привет. Могла не стучать.

Она пожала плечами, продолжая гладить Зевса. — Не хотела врываться. У тебя есть пару минут? — наконец она подняла на меня взгляд, и холодная, отстранённая пустота в её глазах перевернула буквально всё внутри меня.

— Конечно. Заходи.

Она прошла мимо, аккуратно избегая даже случайного прикосновения, и все мои чувства моментально напряглись. В голове зазвенели тревожные колокола.

— Папа проснулся, — сказала она, скрестив руки на груди. Жест выглядел не защитным, а скорее как попытка удержать себя от распада на части.

— Это же здорово! — Он будет в порядке. Моё облегчение длилось недолго — стоило мне протянуть к ней руку, как она отступила. — Эйвери?

Она покачала головой, прикусив губу. — Просто стой там. Я не могу думать, когда ты меня трогаешь.

— Хорошо, — медленно ответил я, засунув большие пальцы в карманы шорт, чтобы держать руки при себе. Она выглядела такой маленькой, беззащитной, и моё сердце разрывалось на части, от осознания, что она не хотела моего прикосновения.

— Он проснулся и разговаривал с сегодняшнего утра, прямо после того, как ты ушёл.

— Это же хорошо. Что не так? Это хорошие… нет, отличные новости. Он поправится. Может, это станет для него переломным моментом.

Она горько, пусто рассмеялась: — Он не изменится. Никогда. И в Колорадо он не поедет. Отказывается. Говорит, что во всём виновата я, потому что меня не было, и что если я снова решу уйти, это повторится.

— Эйвери… — Господи, я бы с удовольствием свернул ему шею голыми руками. В этом не было её вины, но он внушил ей его ещё в детстве, пока это не стало частью её самой.

— Он даже не сделал это специально, вот в чём парадокс. Не выпил всю бутылку или что-то такое, просто увеличил дозу обезболивающих. Но та доза, что он уже принимал, вызвала случайную передозировку.

— Это не твоя вина. Я буду повторять это каждую минуту каждого дня, пока ты не поверишь. Он взрослый человек. Это был его выбор.

— Но это моя вина, — воскликнула она. — Я ушла. Я поверила, что кто-то другой сможет о нём позаботиться, и вот что вышло. Этого всего бы не случилось, если бы я была здесь, там, где должна быть, заботясь о своей семье. — Она протёрла глаза ладонями, и