Я с тобой не дружу - Саша Кей

Бомбит от необходимости принять решение. Что бы я ни выбрал, везде все может кончиться плохо, и я останусь без Сони.

Интересно, она уже дома? Я набираю домашний, и мама ее говорит, что пока не пришла. И меня снова будто обливает холодной водой.

А если Соня с тем, кто ее… с кем она…

Руль под руками беззащитно трещит, так сильно я его стискиваю.

«Усидеть на двух стульях не получится».

Становится совсем темно, и внезапно гаснет свет на подъездном козырьке.

Я захлопываю тачилу и тащусь туда.

Она придет, а кругом темень.

Или еще хуже.

Она придет, а я не увижу.

Прислонившись к кирпичной кладке, я закрываю глаза.

Без Сони мне будет хуже, чем с ней, что бы она ни творила. Это открытие шокирует. Оно как бы вообще все определяет.

Соня права. Сейчас мои попытки играть в дружбу – это мертворожденные мероприятия. И исправить я уже ничего не смогу.

Но я могу начать все заново. Лишь бы Жданова согласилась рискнуть.

Цоканье каблуков я улавливаю сразу. А потом меня настигают знакомые запахи. Я еще не успеваю открыть глаза, но чувствую, что это Соня. Шуршание барахла в сумке и звон ключей обрываются, когда я выдавливаю:

– Сонь, надо поговорить. Пожалуйста.

Глава 26. Соня

Я будто снова умираю.

Поговорить он хочет.

Опять.

Как у него все просто!

Мы же Рэм Великолепный!

Все должно быть, как царь желает!

А я не хочу.

Злит эта его непрошибаемость. Пусть сам со своими хотелками разбирается!

Но что-то удерживает меня от того, чтобы просто молча зайти в подъезд и оставить его наедине со своим непомерным эго.

Какая-то интонация в хрипловатом голосе Рэма не отпускает меня.

Впервые за долгое время он не требует, а просит.

Давненько такого не было. Это, скажем честно, вообще не в его стиле. Не привык Рэм просить. Что он, что его дружок Горелов скорее переломятся, чем наступят на собственную гордость.

Пожалуйста.

Надо же.

Он просит, и со дна моей памяти поднимаются давние болезненные воспоминания.

«Все будет хорошо. Не реви, пожалуйста», – успокаивал он, когда отца увезли в больницу с приступом. Рэм просидел со мной много часов, пока мама не позвонила и не сказала, что операция прошла успешно.

«Обними, пожалуйста», – просипел он, когда мы стояли над свежей могилой сбитого машиной Цезаря. И я обняла и рассказывала все, что я помню про лучшего пса на свете.

Воспоминания. Кругом воспоминания. Почти во всех них есть Рэм.

И я уступаю. Ругаю себя, но по-другому поступить не могу.

Не говоря ни слова, сую руку с зажатыми в ней ключами в карман, давая Рэму возможность высказаться.

– Пойдем на наше место, – предлагает он, и я также молча плетусь за ним к качелям позади дома.

Я не хочу облегчать ему задачу. Обида во мне так сильна, что я, прокручивавшая в голове весь день все, что сегодня произошло, могу разреветься в любой момент. И я вовсе не уверена, что разговор, который Рэм затеял, не станет для меня фатальным.

Он и так уничтожил все. Дружбы больше нет.

Но сейчас я не могу его прогнать.

Кажется, что заныл шрам на мизинце.

Только сегодня. Я выслушаю его в последний раз.

Усевшись на деревянную сидушку покосившихся качелей и поднимаю взгляд на Рэма. Свет фонаря, бьющий ему в спину, оставляет его лицо в тени, зато мое, наверное, видно отлично.

Рэм чиркает зажигалкой, на секунду освещая пламенем родные черты.

Похоже, кто-то готовится к исповеди.

Надеюсь только, что он не станет ничего объяснять по поводу Валентинова дня. Нет никакого желания переживать это заново. Да и бессмысленно это. И он, и я, мы оба знаем, что я была права.

Впрочем, Рэм начинает издалека:

– Ты знаешь, летом я решил, что сошел с ума. Ты была такая красивая, и я думал о тебе постоянно. Ты мне даже снилась. Вряд ли стоит тебе рассказывать, что именно я себе представлял, – усмехается он, а я опускаю лицо, занавешивая его челкой, чтобы он не заметил, как я покраснела.

– Зачем ты мне рассказываешь это сейчас? – я пристально разглядываю мыски туфель. – Лето давно закончилось.

Шумная затяжка. Вишневая нотка щекочет мне ноздри.

– Лето – да. А мой бред – нет.

Почувствовав, что я ему не верю, Рэм договаривает:

– Но… Сонь, ты же меня знаешь. Это ведь не в первый раз. Сколько длятся мои увлечения, а? Месяц? Два?

– Самое долгое на моей памяти – три недели, – безжалостно поправляю его я, все еще не уверенная, что правильно понимаю, куда он клонит. – Ты решил мне напомнить, что ты бесчувственная скотина? Так я с утра еще не забыла.

– Сонь, я, может, и скотина, но далеко не бесчувственная. И пока я думал, что я тебе по барабану, я держался. А зимой… И тогда под новый год… Ты… У меня башню сорвало. Я врал себе, что ничего страшного не произойдет. Один поцелуй, и я пойму, что с тобой так же, как с другими, а значит, нужно беречь то, чего с другими нет.

Ноги в узких туфлях начинают подмерзать, но я и не думаю уходить.

То, что говорит Рэм, больно и как-то обреченно, и я, слушая его, растравляю себе душу.

Пропасть между нами растет. Я это чувствую.

И все равно не ухожу.

Лишь начинаю машинально перебирать пальцами ключи в кармане.

– Уж ты сберег… – вырывается у меня горькое замечание.

– Я виноват. Хочешь, ударь. Я знаю, что заслужил. Я ведь все делал, чтобы ты в меня не… – он сглатывает, видимо, стремаясь сказать: «Чтобы ты в меня не влюбилась».

Только Рэм опоздал с этими стремлениями больше, чем на пять лет.

Это я все-таки так хорошо скрывалась, или он не видел то, чего видеть не хотел?

– Ну… ты своего добился. Теперь я точно от тебя ничего не жду, – запахиваюсь в тренч поплотнее. Днем было почти жарко, а вечером май совсем неласковый.

Я так волновалась, когда собиралась поговорить с Рэмом о своих чувствах, но тогда мне не было неловко. А теперь… Мне неприятно, что он затрагивает эту тему.

– Я хочу все исправить, – он отшвыривает бычок, и я слежу за дугой тлеющего огонька, прочертившего густые