Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

Слава спал. Она слышала его храп — ровный, тяжелый. Он выматывался за день так, что падал без сил. Это хорошо. Усталое тело не дает думать о плохом.

— Господи, — прошептала тетка Клава. — Помоги ему. Дурак он, конечно, но не злой. Не злой. Просто слепой.

Она докурила, затушила окурок в жестянке, пошла в дом. Поставила тесто для пирогов — сегодня пятница, надо печь. В субботу Слава поедет в райцентр, отправит письмо. Она видела, как он писал — переписывал по три раза, комкал, начинал заново.

— Дело хорошее, — сказала она вслух. — Письма писать. Не вранье, не смс-ки. Настоящие письма.

Она вспомнила, как сама писала мужу на фронт. Он ушел в сорок первом, вернулся в сорок пятом — без ноги, но живой. Она ждала его. Писала каждую неделю. А он отвечал раз в месяц — почта работала плохо.

— Мы ждали, — сказала она себе. — И она подождет. Если захочет.

Тетка Клава не знала Ирину. Никогда не видела. Но чувствовала — она хорошая. Потому что Слава, даже будучи дураком, не связался бы с плохой. Он женился на хорошей. А потом испортил.

— Исправляй, Слава, — сказала она. — Исправляй, пока не поздно.

Она замесила тесто, поставила в тепло. Вышла во двор — Слава уже вставал, кряхтел, натягивал старые джинсы.

— Завтракать будешь? — спросила она.

— Буду, — сказал он. — Спасибо, теть Клав.

— Не за что. Садись. Яичница будет. С салом.

Он сел за стол. Она поставила сковороду перед ним. Он ел молча, смотрел в окно. В окне — поле, лес, небо. Бесконечность.

— Теть Клав, — сказал он. — А вы верите, что я могу стать хорошим человеком?

— Верю, — сказала она. — Но не надейся, что быстро. Хорошими не становятся за месяц. Это работа на всю жизнь.

— А если я не справлюсь?

— А если не справишься — будешь плохим. Тоже вариант. Но плохие умирают одни. А хорошие — нет.

Он кивнул. Доел яичницу. Встал.

— Я пойду дрова рубить и копать.

— Иди. Земля ждет.

Он вышел. Тетка Клава посмотрела ему вслед. Спина широкая, руки сильные. Мужчина. Жалко его. Но и не жалко. Сам виноват.

— Господи, — прошептала она. — Прости нас всех. Дураков.

Она перекрестилась и пошла мыть посуду.

Глава 46. Тетка Клава — воспоминания

Когда Слава ушел на поле, тетка Клава села на крыльцо, достала старый альбом с фотографиями. Она не смотрела его много лет — боялась. А сегодня почему-то захотелось.

Альбом был потрепанный, с выцветшими страницами. На первой фотографии — она молодая, в косынке, с граблями в руках. Сорок седьмой год, после войны. Она вернулась в деревню, мужа еще не было — он пришел позже, через полгода.

Вот их свадьба — скромная, без платья, без фаты. Она в сарафане, он в гимнастерке. Оба худые, голодные, но счастливые.

Вот сын — Володя. Маленький, в белой панамке. Он умер в пятьдесят пятом — от полиомиелита. Она перевернула страницу. Не могла смотреть.

Вот сестра — Зинаида. Мать Святослава. Такая же серая, как он, с такими же серыми глазами. Зинаида выросла, уехала в Москву, вышла замуж. Родила Славу. А потом умерла — рак. Тетка Клава тогда приезжала хоронить. Славе было десять. Он стоял у гроба, не плакал. Смотрел на мать и не плакал.

— Дурак, — сказала она тогда. — Плакать надо. Легче будет.

Он не заплакал. Ни тогда, ни когда отец запил и ушел из дома. Ни когда бабушка умерла. Он не умел плакать. Не умел говорить о чувствах. Не умел любить.

А потом встретил Ирину. И научился. Но забыл.

Тетка Клава закрыла альбом. Посмотрела на поле — Слава рубил дрова, черный силуэт на фоне серого неба.

— Господи, — сказала она. — Дай ему второй шанс. Не для него — для детей. Они без отца растут. А отец нужен. Даже дурак — нужен.

Она встала, убрала альбом в сундук, заперла на ключ.

Пошла в дом. Надо было печь пироги. Суббота — день почтовый.

Письмо должно уйти.

Глава 47. Ирина

Письмо пришло в пятницу.

Я сидела на кухне, пила чай с медом — горло болело, осень давала о себе знать простудой — и смотрела, как Люба рисует мелками на полу. Вера делала уроки в своей комнате. Надя лепила из пластилина ёжика.

В дверь позвонили. Я открыла — почтальон. Пожилой мужчина в синей куртке, с сумкой через плечо.

— Вам, Ирина Сергеевна, — сказал он, протягивая конверт. — Письмо. Обычное. Не заказное.

Конверт был белый, плотный, без обратного адреса. Но я узнала почерк. Я знала его двадцать лет.

Святослав.

Я закрыла дверь, села на стул в прихожей. Вскрыла конверт дрожащими руками. Внутри — три листа, исписанные аккуратным, твердым почерком. Без помарок. Без исправлений. Как будто он переписывал несколько раз.

Я начала читать.

«Ирина. Здравствуй. Это письмо — не попытка вернуть тебя. Не мольба о прощении. Не объяснение. Просто — правда. Вся. Которую я никогда не говорил тебе в глаза, потому что был трусом.

Помнишь, как мы познакомились? Ты сидела в аудитории, переписывала лекцию, и свет падал на твои волосы. Я влюбился в ту секунду. На всю жизнь. Не верил в любовь с первого взгляда — оказалось, она существует. Я просто не знал, что она такая... хрупкая. Что её можно разбить.

Я разбил её. Не тогда, когда завел Анастасию. Раньше. Каждый раз, когда я смотрел на Веру и думал "жаль, что не мальчик". Каждый раз, когда я не приезжал в роддом. Каждый раз, когда я молчал, вместо того чтобы сказать "спасибо" за дочерей.

Я хотел сына. Так сильно, что ослеп. Не видел, что рядом со мной — сокровище. Ты. Наши девочки. Наша семья.

Я думал, сын заполнит пустоту. Оказалось, пустота была во мне. И её не заполнить ничем, кроме как... собой. Работой над собой. Пониманием себя.

Я уехал в деревню к тетке Клаве. Копаю огород, колю дрова, сплю по ночам без снов. Лечусь. Это будет долго. Может быть, займет годы.

Я не прошу тебя ждать. Не прошу прощать. Прошу только об одном: скажи девочкам, что я их люблю. Скажи им, что я ошибся. Что отец — не бог. Что он может ошибаться. Что это не значит, что они плохие.

И прости меня за то, что я сделал с тобой. За двадцать лет, которые ты