Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

3

Не одержимым идеей собственного великого предназначения людям жизнь честно выдает по два шанса. По два выбора, называемых задним числом судьбоносными. Первый – в молодости, когда человек думает, что все знает, а уметь быстро и легко научится. Это всегда неожиданность, всегда случайность, бередящая чувства. Под их бурным водительством юность, которая нынче продлилась лет до тридцати, и делает ставку, не замечая азартной игры фортуны. Мальчик, как правило, выбирает род деятельности, а девочка – мальчика. Дальше наступает время борьбы, побед или разочарований. Второй шанс предоставляется годам к сорока – сорока пяти. Все уже много умеют и хотя бы начинают догадываться, что кое-чего не знают. Как правило, возможность тоже является сюрпризом. Но чувства обуздываются, и выбор делается рассудком. Тут мужчине частенько предстоит выбрать женщину, а женщине – дело по себе. И вновь надо доказывать собственную правоту. Есть, конечно, и последний шанс. Но он уже рукотворный: хочешь – создавай, не хочешь – терпи до конца то, что получилось. Судьба отстраняется, потеряв интерес. Ведь поставить в третий раз человек может только на себя. И состязается сам с собой.

За ресторанным столиком лицом к лицу устроились Анджела Литиванова и Станислав Поливанов, использовавшие свои первые шансы и неосознанно ждущие вторых. Та еще пора для столкновения однокурсников, которые были яростно влюблены друг в друга целый месяц. Она еле дождалась стакана с желтой тяжелой кровью персиков и не отрывала губ от соломинки. Он откровенно ею любовался, хотя акт пития был заурядным и жадным, а бледные щеки и темные подглазья дамы наталкивали на мысли о вампирах.

«Любит, все еще любит и хочет. И не переставал, – думала Анджела. – Наверное, встреться мы, когда я буду ожиревшей дряхлой старухой, ничего не изменится. Нарвусь на обожание и желание во взгляде. Странно, что я не испытываю мрачного удовлетворения. А ведь мы и со Стасиком обходили Патриарший пруд, только не целовались, как с Мишенькой. Какой октябрь стоял дивный, как завораживал теплом. И ведь хватило у мальчишки сил шутить при расставании: «Да, отличаемся мы с твоим избранником друг от друга только первыми тремя буквами фамилий. А в принципе оба Ивановы». Но потом он жестко добавил: «Мои «Пол» – это действительно половина его «Лит». Я вдвое моложе, и когда-нибудь ты, ветреная девица, оценишь мое преимущество».

Анджела не успела спросить себя, не настал ли предреченный им в отчаянии миг. Она еще не привыкла к состоянию обманутой жены, которая машинально ищет замену неверному гаду. Если, что называется, не устроит личную жизнь, то хоть флиртом отомстит, хоть из безысходности вынырнет. Напротив, забыла о вероломстве Михаила. Почудилось, что ей восемнадцать, ее благосклонности добиваются Литиванов и Поливанов. Она едва не повторила невпопад сказанное тогда: «Мне очень жаль, но я ничего не могу изменить». Станислав опередил ее вопросом:

– Итак, ты прекратила затворничать и выбираешься в город? Давно?

В ней вдруг проклюнулось слабенькое, но упорное беспокойство. Как же она выглядит, если он не сомневается в том, что лицезреет рано запершую себя в деревне идиотку, а не развлекавшуюся в Швейцарии ума палату? Но ей надоело молча соглашаться с тем, что другие про нее придумали. И с некоторым даже облегчением она сказала:

– Пару дней как… Сын учится… Заскучала…

– У меня дочери в Англии, понимаю.

– Слушай, ненормально же. Мы вынуждены отправлять черт знает куда детей-школьников. Или приличное образование, или дом и семья.

– Что делать, что делать… Но я как раз считаю это нормой. Мир изменился. Лучшее раскидано в пространстве. Да, за ним приходится ездить. Да, набираться его годами. Зато какие перспективы открываются. Мужайся, привыкнешь. Наши детки быстро осваиваются в самостоятельности. Твой Алик и в Лозанне круглый отличник?

– Да, – подтвердила она, будто соглашалась с чем-то обыденным. – А у твоих девочек все получается?

– Да, – в тон ей ответил он.

Анджела представления не имела о том, есть ли у него дети. Он же знал, как зовут ее сына, как он успевал в московской школе. Даже место, в котором шестнадцатилетний Александр Литиванов пребывал теперь, не было тайной. Но ее «девочки» прозвучало заинтересованно и по-матерински, будто она их нянчила. Кажется, чувствительный Станислав был доволен. Судя по почти истерике из-за недооцененного ею с ходу прикида, расстроиться он мог лишь потому, что она не удивилась его осведомленности. Но женщина, увидев в глазах Поливанова прежнюю страсть, восприняла это как нечто естественное. Если бы она сама безответно любила, то расспрашивала бы общих знакомых, дышала слухами, питалась сплетнями о покинувшем ее мужчине. А при случайной встрече обязательно дала бы ему понять, что интересовалась любой мелочью, связанной с ним. Он вел себя нормально, с чего бы ей поднимать брови, загадочно улыбаться и кокетливо тянуть: «Тебе откуда-то все известно».

Кроме того, после выпитого сока изголодавшаяся Литиванова впала в состояние, близкое к легкому алкогольному опьянению. Настроение улучшилось, язык развязался, добродушие затеплилось внутри. И поэтому, когда он спросил: «Ты хоть не забыла, как мы познакомились», она коротко рассмеялась и энергично тряхнула головой. Та не запротестовала привычной уже болью, и Анджела наконец рискнула шевельнуться. А сменив каменную позу, в которой древние египтяне медитировали, на более подходящую для обеда в ресторане, вообще чуть не застонала от физического удовольствия. Сдержалась в последнее мгновение – не сформулировала, но вообразила, как отреагирует на хрипловатый утробный звук расслабившийся в кресле напротив человек. Он все-таки на романтические воспоминания настроился, мог испугаться. Ну, вспоминать так вспоминать. Трепаться в ожидании еды о чем попало давно стало рефлексом. И Анджела подала голос:

– Как ты тогда мои кухонные откровения вынес?

– Не занижай планку. Ты говорила о собственной личности и смысле жизни, – поправил он.

– Все переводишь мне меня же? Все поднимаешь упавший мой дух? Семнадцать лет назад я обалдела от твоей доброты, от житейской мудрости не по годам и влюбилась.

– А сейчас? Раздражает?

– Нисколько, Стасик. Просто теперь я умею благодарить словами, а не одной невыразимой щенячьей преданностью.

– Мне больше нравилась щенячья преданность…

Их взгляды ненароком встретились, крепко обнялись, устало помедлили и разошлись, чтобы блуждать по скатерти. Но оба перестали опускать глаза, скрывая, что разглядывали визави. Будто за секунды доделали то, чего не успели в юности, – породнились. Теперь можно было и помолчать вдвоем…

4