Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Это как дразнить тигра в клетке и смотреть как он мучается бедный.

В квартире, которая принадлежит семье сестры, меня встречает вовсе не тишина, а тихий смех Ани и ласковый баритон её мужа.

Тёплый, уверенный голос, от которого сразу пахнет уютом, дорогим парфюмом и спокойной жизнью без потрясений.

Я крадусь по коридору, стараясь проскользнуть в гостевую комнату, пока они не заметили.

Но не успеваю.

— О, пришла наконец! — Аня, как всегда, всё замечает. — И трубку не берёшь. Я волновалась, между прочим.

Голос у неё мягкий, но с лёгким упрёком — таким, от которого чувствуешь себя ребёнком, пойманным на лжи.

— Извини, — бормочу. — Загулялась.

— Там на кровати тебя ждёт платье, — говорит она, наливая себе в бокал вина. — Прости, что не смогла сходить с тобой.

— Да ничего, — отвечаю, и только сейчас замечаю, как уютно им вдвоём.

Скатерть, свечи, тарелки с сыром, бутылка бордо.

Аня смеётся, поправляет прядь волос, а Роман смотрит на неё с таким выражением, словно в комнате нет никого, кроме неё.

— Привет, Ром, — говорю, проходя ближе.

— Привет, Оль. — Он улыбается доброжелательно. — Да зайди ты, что ты как привидение бродишь.

— Ужинать будешь? Привезли ризотто и лазанью, твоя сестра настояла на итальянском ужине.

— Я не голодная, — отвечаю автоматически, хотя желудок уже тихо предательски урчит.

— Не спорь, — Аня поднимает глаза и идет накрывать на стол.

Роман улыбается, подливает мне вина.

— Париж тебе идёт, — говорит он. — Сразу видно, что воздух тут другой.

— А завтра она будет просто сиять и возможно встретит своего принца, — подмигивает Анька, накладывая мне ужин. Пока они болтают, я заглядываю в телефон, на котором новый пропущенный вызов. И новое сообщение, то которого я, пожалуй, и ждала. То, что вдребезги разбивает броню сегодняшнего дня.

«Я скучаю, Олька. Возьми уже трубку».

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

Семь букв — «Рустам» — пылают на экране как клеймо.

Его имя жжёт, тянет назад, в те ночи, когда я, задыхаясь от страсти, шептала его снова и снова, будто это могло спасти меня.

Будто это могло сделать его человеком, а не зверем, который берёт всё, что хочет.

Сердце колотится, рвётся из груди, и я почти слышу эхо тех моментов — его дыхание, его руки, его взгляд, от которого хотелось кричать и бежать, но я оставалась, прикованная как дура.

Телефон оживает, вибрируя в руках, и я вздрагиваю, будто меня ударило током.

Он звонит. Прямо сейчас.

Его имя мигает, как сирена, требуя, чтобы я ответила, подчинилась, снова нырнула в этот омут.

Взять трубку?

Или плюнуть на всё и заставить его корчиться от неизвестности, как он заставляет меня корчиться от его «я скучаю», которое звучит не как любовь, а как наручники на моих запястьях?

Я падаю на кровать, закрывая глаза, и вдруг чувствую под собой что-то холодное, скользкое, чужое.

Резко вскакиваю, сердце в горле, и вижу его.

Платье.

Бежевое, из шёлка, с одной широкой лямкой.

Оно лежит на кровати, манящее, словно вызов судьбы, который я не смела принять.

Телефон выскальзывает из рук и глухо бьётся о пол.

Я не смотрю на него.

Вместо этого хватаю платье, прижимаю к груди, чувствуя, как шёлк холодит кожу, как он шепчет о другой жизни.

Я бросаюсь к зеркалу в полный рост, свет лампы льётся мягко, но моё отражение — это буря.

Щёки горят, волосы растрёпаны, глаза блестят от чего-то, что я не могу назвать.

Страх? Надежда? Злость на себя?

Завтрашний вечер врывается в мысли, как ветер.

Приём, на который Аня тянет меня с её вечной уверенностью, что я должна блистать.

В России я бы фыркнула и захлопнула дверь перед этой идеей. Сказала бы, что мне не место среди их напыщенных разговоров, что я лучше утону в книгах, чем притворюсь той, кем не являюсь.

Но здесь, в Париже, воздух пропитан свободой, запахом кофе и круассанов, и чем-то ещё — обещанием.

Обещанием, что я могу быть другой.

Хоть на один вечер. Могу быть красивой, желанной, сильной. Не той Олей, которая дрожит от одного взгляда Рустама, которая тонет в его тени.

Я сбрасываю одежду, не глядя, и натягиваю платье.

Шёлк скользит по коже, как его руки в те редкие моменты, когда он был нежен — моменты, которые я храню в сердце, как яд, отравляющий меня каждый раз, когда я пытаюсь забыть про Рустама.

Платье обнимает талию, струится по бёдрам, лямка ложится на плечо, обнажая спину, и я задыхаюсь от того, как это красиво.

Я поворачиваюсь перед зеркалом, и моё отражение — это не я.

Это женщина, которая не боится. Которая может сказать «нет» и уйти, оставив за собой только шлейф шёлка и гордости.

И вдруг — порыв, дикий, необузданный, совершенно мне несвойственный.

Я хватаю телефон с пола, пальцы дрожат, но я открываю камеру. Щёлк.

Я в бежевом шёлке, волосы падают волнами, на губах — дерзкая, почти чужая улыбка.

Открываю короткий чат с Рустамом, прикрепляю фото и пишу:

«Зато я не скучаю».

Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди.

Пальцы дрожат, но я нажимаю «отправить», и в этот момент я чувствую себя живой.

Это вызов? Или слабость? Я не знаю.

Но я бросаю телефон на кровать, как будто он может укусить, и снова смотрю в зеркало.

Завтра я иду на этот приём. Не ради Ани, не ради мужчин, которые, как она говорит, будут пялиться на меня.

Ради себя. Ради того, чтобы хотя бы на один вечер почувствовать себя той, кто не боится жить.

Кто не боится быть красивой. Кто не боится сказать «нет» — даже Рустаму. Особенно ему.

Глава 24

Рустам

Галя прижимается ко мне, её рука скользит по моей груди, но я смотрю на телефон, и кровь стучит в висках.

Пять букв — «Олька» — и это чёртово фото.

Она в платье. Бежевом, шёлковом, с этой лямкой, которая будто дразнит, обнажая её спину.

Она смотрит в зеркало, с этой её дерзкой улыбкой, и подпись:

«Зато я не скучаю».

Плевок. Прямо мне в лицо.

Я говорил ей, чтобы купила что-то приличное, но это?

Это не то, что я имел в виду.

Это не для меня.

Это для всех.

Для всех, кто теперь будет пялиться на неё, мою маленькую грязную тайну, которая вдруг решила, что может быть не тайной, а чьей-то мечтой.

Она была моей — тихой, послушной, с этими