Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Аня уверенно шагает вперёд, обмениваясь улыбками с администратором, а я следую за ней, чувствуя себя немного не в своей тарелке.

Всё здесь дышит роскошью: мраморные полы, мягкие белые полотенца, сложенные в идеальные стопки, хрустальные вазы с орхидеями.

Девушка в белоснежной униформе провожает нас в раздевалку, где я переодеваюсь в пушистый халат, который пахнет чистотой и чем-то цветочным.

Первой процедурой становится массаж. Меня укладывают на тёплый стол, и тёплые руки массажистки начинают разминать мои плечи, спину, ноги.

Её движения плавные, но уверенные, и я чувствую, как напряжение, которое копилось месяцами — страх, стыд, воспоминания о Рустаме — начинает растворяться под её пальцами.

Масло с ароматом сандала и жасмина обволакивает кожу, и я закрываю глаза, позволяя себе просто быть.

Впервые за долгое время я не думаю о том, что скажет он, что подумает он.

Я просто дышу.

Потом нас ведут в хаммам. Тёплый пар обнимает тело, пахнет мятой и розмарином. Аня сидит напротив, завернувшись в полотенце, и болтает о приёме, о людях, которых мы там встретим.

Я киваю, но мои мысли где-то в этом облаке пара, в этом тепле, которое смывает всё лишнее. Здесь, в этом влажном полумраке, я чувствую себя чище, легче, словно с меня смывают не только грязь, но и его тень.

После хаммама — обёртывание.

Меня покрывают тёплой маской из морских водорослей, которая пахнет морем и чем-то землистым. Лежу, укутанная, как в кокон, и думаю о том, как странно: я в Париже, в этом роскошном месте, и никто не знает, что я — та самая Оля, которая боялась сказать «нет». Мастер мягко смывает маску, и моя кожа кажется мягче, будто я сбросила старую оболочку.

В парикмахерской всё происходит быстро, но с какой-то французской элегантностью. Парикмахер, худощавый мужчина с аккуратной бородкой, внимательно изучает мои волосы, что-то бормоча на французском.

Он предлагает лёгкие локоны, которые «подчеркнут мою естественную красоту».

Я киваю, не споря, и наблюдаю, как он работает: ножницы мелькают, фен мягко гудит, а мои волосы превращаются в мягкие волны, которые струятся по плечам.

Аня заглядывает, одобрительно кивает:

— Смотри, понравится, будешь и в Москве со мной посещать салоны.

Маникюр и педикюр — это почти ритуал. Мастер, молодая девушка с идеальным маникюром, аккуратно обрабатывает мои ногти, покрывает их лаком нежно-розового оттенка, который, по её словам, «идеально подходит для вечера». Я смотрю на свои руки, такие ухоженные, такие чужие, и чувствую, как внутри что-то меняется. Это не просто лак. Это как будто я начинаю видеть себя по-новому.

Депиляция проходит быстро, но я всё равно краснею, когда мастер с невозмутимым видом работает над моими ногами и зоной бикини. Аня, сидящая рядом, подбадривает:

— Оля, это Париж, тут все так делают. Расслабься.

И я расслабляюсь, потому что она права. Это Париж. И я хочу быть частью этого мира, хотя бы на один день.

К концу дня я чувствую себя другой. Лёгкой, обновлённой, словно каждая процедура стирала не только физическую усталость, но и тот груз, который я тащила за собой — его голос, его руки, его власть надо мной.

Я смотрю в зеркало в спа-центре, и там — не библиотекарша Оля, а женщина, которая готова сиять. Сегодня вечером я надену то платье, и пусть Рустам подавится своим молчанием.

Я в Париже, и я больше не принадлежу ему.

Глава 27

На приём мы с Аней прибываем, когда за окнами уже сгущаются сумерки, и Париж зажигается тысячами огней. Зал, куда нас вводят, утопает в мягком свете хрустальных люстр, отражаясь в зеркальных панелях и мраморном полу.

Я сдаю приглашение на входе, и Аню тут же утягивают какие-то важные деятели искусства — их лица сияют, а её улыбка, как всегда, ослепляет всех вокруг.

Меня же снабжают бокалом шампанского, холодного, с мелкими пузырьками, и оставляют одну посреди этого великолепия.

Я стою, чувствуя себя чужой, и брожу взглядом по залу. Женщины в платьях, будто сошедших с подиумов, сверкают бриллиантами и жемчугами. Мужчины в строгих костюмах перебрасываются сдержанными улыбками, их жесты выверены, а лица слегка напыщенны. Официанты, словно тени, скользят сквозь толпу с подносами, их движения точны, но в глазах читается лёгкое высокомерие, как будто они знают, что этот вечер принадлежит им не меньше, чем гостям.

Я делаю глоток шампанского, и пузырьки щекочут горло.

Взгляды мужчин цепляются за меня, задерживаются чуть дольше, чем нужно, и я невольно ёжусь. В этом шёлковом платье, с его мягким сиянием и обнажённой спиной, я чувствую себя не королевой, а голой, выставленной на всеобщее обозрение. Сердце сжимается, и я ловлю себя на мысли, что хочу оказаться в своей библиотеке, где пахнет старой бумагой и пылью.

Хочу взять томик Ремарка, перечитать его горькую философию, утонуть в словах, которые всегда спасали.

А ещё — и от этой мысли щёки вспыхивают — хочу увидеть Рустама.

Зачем?

Чтобы снова попытаться собрать волю в кулак и сказать ему «нет»? Теперь, когда он молчит, игнорируя моё фото, это кажется таким простым.

Альберту я ведь отказала. Легко, играючи, дала понять, что секс меня не интересует.

Так почему с Рустамом всё иначе?

Почему даже через тысячи километров я чувствую жжение там, где касались его руки, его губы, его язык?

Это как ожог, который не заживает, и я ненавижу себя за это.

Я ловлю своё отражение в одном из зеркал, висящих вдоль стен. Сегодня мои волосы лежат мягкими волнами, струятся по плечам, как шёлк.

Кожа будто впитала золотистый оттенок осени, а серые тени под глазами, которые визажист нанесла с такой тщательностью, делают взгляд ярче, почти хищным.

Я выгляжу как женщина, которая пришла завоёвывать, а не прятаться. Но внутри всё дрожит, и я не знаю, готова ли я к этому.

— Юная леди скучает? — мягкий французский акцент врезается в мои мысли.

Я оборачиваюсь, качаю головой и бормочу, что не понимаю по-французски. Мужчина — высокий, с аккуратно уложенными волосами и слишком блестящим костюмом — улыбается, кивает и отходит, оставляя за собой шлейф одеколона.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение отпускает. Нет, к такому вниманию я не готова. Мне бы тень бара, где за высокими стульями сидят люди, которые, как и я, хотят раствориться в полумраке, а не быть в центре внимания.

Я неловко забираюсь на высокий стул у барной стойки, чуть не запутавшись в подоле платья.

Умоляю бармена