Развод. Ты мое спасение - Мира Спарк

Она смотрит на меня с удивлением. Потом с легким испугом.

— Вы что, угрожаете?

— Предупреждаю, — улыбаюсь я. — Я знаю свои права. И знаю, что вы обязаны принять заявление независимо от наличия документов. Документы я приложу позже. А сейчас — работайте.

Пауза.

Она сверлит меня взглядом, но я не отвожу глаз.

— Давайте ваше заявление, — нехотя говорит наконец и протягивает руку.

Я протягиваю листок. Она ставит штамп, вносит в журнал, возвращает мне копию.

— Всего доброго, — говорю я и выхожу с высоко поднятой головой.

Улыбаюсь — маленькая победа, но очередная.

Я как та лягушка, которая попала в кувшин с молоком — просто надо не переставать сучить лапками.

Домой возвращаюсь в приподнятом настроении, несмотря на усталость. В голове крутится разговор с Адамом, его слова, его голос. Я гоню эти мысли, но они возвращаются снова и снова.

Стараюсь переключиться на более важные дела: нужно срочно решать вопрос с работой и клиникой для ведения беременности — путь в прежнюю частную для меня пока закрыт.

Пока что я — безработная, с несколькими купюрами в кармане. Зато я точно знаю, что нужно и уверена — добьюсь этого!

Бреду неторопливо от остановки, заворачиваю за угол в дяди Костин двор и…

Замираю.

Адам стоит у подъезда, скрестив ноги и привалившись к корпусу своего авто. В руках — огромный букет белых роз. Он смотрит на меня с легкой усмешкой…

* * *

Дорогие читатели!

Вижу ваши интереснейшие комментарии и благодарна вам за них! Читать их — отдельный вид удовольствия! Спасибо!

Чуть выдохну и приду пообщаться)

Люблю вас)

Глава 31

Надежда

Стою напротив него, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы. Букет белых роз в его руках кажется чем-то нереальным в этом сером дворе, среди облупленных скамеек и припаркованных вкривь машин.

— Вы упрямый, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Я настойчивый, — поправляет он, и в его глазах пляшут чертики.

— Я же сказала: нет.

— Это просто цветы и внимание, — он пожимает плечами, будто речь идет о чем-то незначительном. — Скажете уйти — и я уйду прямо сейчас.

Смотрю на него. На этот букет, на его спокойное лицо, на то, как он стоит, расслабленно прислонившись к машине, будто у него в запасе вечность.

— Тогда уходите, — говорю я.

Он кивает. Без тени обиды, без разочарования. Просто открывает дверцу, собираясь сесть в машину.

— Кстати, — не выдерживаю я. — Как вы узнали, где меня искать?

Адам оборачивается. Усмешка касается его губ.

— Для меня это не сложно, Надежда.

И садится в машину.

Двигатель мягко урчит, фары вспыхивают, и он уезжает. Букет забирает с собой — не оставляет, не навязывает, не пытается всучить…

Остаюсь во дворе, смотрю на удаляющиеся огни и не понимаю, что чувствую.

— Вот и правильно, — шепчу себе. — Вот и хорошо.

Поднимаюсь в квартиру, раздеваюсь, падаю на диван. Тело гудит от усталости, но мысли не дают покоя.

А вдруг я обижаю человека незаслуженно?

Поднимаюсь, иду на кухню и наливаю стакан воды.

Вода заканчивается — нужно купить бутилированной или фильтр, да и вообще, пока я тут хозяйничаю нужно немножко осмотреться, да навести порядок.

А то как это — дядя Костя вернется, а тут что?

Об Адаме я и думать не собираюсь — выпиваю залпом воду.

Он опасен — я сама слышала странный разговор, разве нет?

Он связан с мамой, которая словно старается установить рекорд по пробитию дна в отношении к собственной дочери.

Но с другой стороны... Что плохого он мне сделал? Накормил, обогрел, дал кров, когда мне некуда было идти. Не приставал, не лез, не требовал ничего. Просто был рядом.

Никто другой на всем свете не мог бы похвалиться подобным.

Все-таки нужно быть справедливой…

Ночь сгущается за окнами, а я брожу по квартире выискивая мелкие дела, чтобы отвлечься.

Упасть бы спать — завтра очередной тяжелый день, но… Смутное беспокойство, будто я должна что-то сделать.

Что-нибудь полезное.

Пересчитываю оставшиеся деньги — продержаться пару дней…

И опять мысли смещаются куда-то в сторону от насущного.

Давид.

Давид? Давид, которого я любила двенадцать лет, бросил меня как ненужную вещь. Даже не стал напрягаться с нормальным расставанием — просто ушел к другой.

И зачем я о нем думаю вообще? В моей жизни его больше нет и не может быть.

Мать предала. Подруга продалась за повышение.

А Адам... Адам просто приехал с цветами. И уехал, когда я попросила.

— Нет, — говорю вслух, садясь на диване. — Глупости. Ты ничего о нем не знаешь. Он часть маминого мира и опасен.

Возвращаюсь в комнату, ложусь, забираюсь под одело. Смотрю в потолок.

Мысли скачут: Адам. Давид. Мама. Дядя Костя. Малыш.

Глаза слипаются, но заснуть не могу. Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю одеяло, потом натягиваю обратно.

— Хватит, — приказываю себе. — Ни о ком не думать. Ни об Адаме, ни о Давиде. Только о себе. Только о малыше.

Закрываю глаза.

Дыхание выравнивается. Тело наливается тяжестью.

Я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь затемно еще — ноги гудят, тело ломит.

Но в голове появляется какое-то подобие ясности.

— Доброе утро, зайка, — поглаживаю живот.

Теперь я думаю только о нас с тобой.

Бегу в ванную комнату — тут, кажется, сама плитка пропиталась дядь Костиным парфюмом.

Принимаю душ, смывая с себя остатки сна и набрасываю план: резюме и поиск работы, потом легкий обед, поездка к дяде Косте, а еще лучше позвонить — если он все еще в реанимации, то ехать просто бессмысленно…

Мне нравится, как я думаю — мысли ясные, четкие, логичные. Никакой потерянности, плаксивости.

У меня есть силы, и я сверну горы.

После дяди Кости ищем клинику, а потом…

Растираюсь полотенцем, и оптимистичный ход мыслей прерывается тяжелым стуком в дверь…

Глава 32

Надежда

Стук тяжелый, настойчивый, не предвещающий ничего хорошего.

Сердце ухает в пятки. Я замираю с полотенцем в руках, прислушиваюсь. Стук повторяется — еще громче и жестче.

Естественно, я никого не жду.

Накидываю халат, подхожу к двери. Смотрю в глазок — на площадке двое мужчин в военной форме. На плечах тускло поблескивают звезды.

Пальцы холодеют.

Выдыхаю и открываю.

— Здравствуйте, — говорит старший, высокий, с колючим строгим взглядом. — Павел Константинович Соболев здесь проживал?

Холодок поднимается в груди.

— Проживал? — тупо переспрашиваю я. — Он и сейчас… только в командировке… А почему