Ненавистники любви - Кэтрин Сентер

Попросить что-то у человека, если знаешь, что он не хочет этого давать — очень тяжело.

Соберись! Это твоя карьера, — говорила я себе.

Но как мне его попросить? Влезть в инструктаж перед вылетом? Подойти, пока он сидит за швейной машинкой и чинит снаряжение? Перебить лекцию по технике безопасности, где он рассказывает, что у них в жилетах: ножи, рационы, баллоны с кислородом, зеркала для сигналов, спасательные плоты? Разве моё спасение важнее, чем его подготовка людей к спасению жизней?

Вот чем Хатч занимается целыми днями.

Только представьте: Хатч объясняет, как правильно накладывать жгут, добавляя:

— Если кровь не останавливается, наложите второй. Затягивайте, пока не закричит и добавьте ещё один оборот.

А потом — я, следом:

— Простите, что перебиваю. Мне грозит увольнение. Можно, я переночую у вас и сниму, как вы прыгаете через скакалку без майки?

Нет. Просто нет.

Мои проблемы, мои тревоги, вся моя жизнь казались рядом с этим до смешного мелкими.

Вот, например, один из советов по безопасности, который Хатч дал на том же собрании:

— Если после аварии на воде почувствуете запах топлива — не запускайте сигнальные ракеты.

Ну скажите — как вообще можно с этим сравниться?

Он и так спасает людей. Ему точно не нужна ещё я — как дополнительная обуза.

Я бы, наверное, вообще сдалась… если бы не настойчивые сообщения от Коула:

Ты уже спросила снова?

Поторопись.

Того чувака из Калифорнии только что уволили.

К тому же я и правда была занята. Эта работа — крутая гора для восхождения, особенно если ты вообще ничего не знаешь о военных.

Только за первую неделю я выучила такие термины, как:

— rollers — для волн;

— sortie — для вылетов на вертолёте;

— ensembles — для разных комплектов гидрокостюмов у спасателей;

— night sun — внешний прожектор, которым освещают волны в темноте;

а ещё:

— SAR — «поисково-спасательная операция»,

— PIW — «человек за бортом»,

— NVGs — «приборы ночного видения».

И самое важное: bingo. Как только вертолёт достигает bingo, он должен немедленно возвращаться на базу — иначе топлива не хватит.

Много новых слов. Ни одно не казалось неважным.

Я завела блокнот, записывала всё, выделяла маркером, бесконечно донимала Хатча вопросами вроде:

— Прости, а что такое VFR-карта?

И, между прочим… даже если не считать всей этой военной лексики — с Хатчем просто интересно говорить. Он необычный человек. Его день на базе каждый раз вызывал в моей голове миллион новых вопросов.

И не забывайте: я всё ещё делала про него видео.

Я проводила весь день с камерой — снимала, а потом, вернувшись в Starlite, разбирала отснятое. Хатч занимал примерно 90 % моего времени. Когда я с ним не разговаривала — я его снимала. Когда не снимала — монтировала. Искала лучшие моменты.

И знаете, что я там увидела?

Хатч придерживает двери.

Хатч подметает ангар, напевая Heart and Soul.

Хатч собирает мусор на парковке.

Хатч искренне смеётся над чужими шутками.

Хатч приносит завтрак для всей команды.

Хатч в дождь отдаёт зонт другим, говоря, что ему не жалко промокнуть.

И ещё — на видео я снова и снова замечала странную вещь:

Хатч поднимает монетки с земли, смотрит на них… и бросает обратно.

— Что за история с монетками? — спросила я как-то по дороге домой.

— С монетками?

— Ты всё время их поднимаешь.

— Да?

— Смотришь, когда тебе дают сдачу. Копаешься в банке с мелочью в комнате отдыха. Подбираешь каждую, что видишь на земле.

— Все так делают. Это же на удачу.

— Но ведь удачу приносят только те, которые оставляешь себе. А ты их бросаешь обратно.

— У меня и так достаточно удачи.

— Похоже, ты что-то ищешь, — сказала я тогда. — Что именно?

Хатч посмотрел на меня. А потом сказал:

— После смерти мамы, когда я был ребёнком, мне вдруг пришло в голову, что если я найду монетку с годом её рождения, это будет знак, что с ней всё в порядке. С тех пор и ищу. Теперь я их коллекционирую.

— Монетки?

— Только пенни. Только с 1965 года. Год рождения моей мамы.

— Они ценные?

— Для меня — да.

— Сколько у тебя их?

Хатч пожал плечами.

— Банка где-то. Я давно не считал. Мне просто нравится их находить. Как будто мама говорит мне «привет».

— Хм, — сказала я. — А я думала, ты просто очень любишь мелочь.

— Нет, — ответил Хатч. — Я просто очень любил маму.

ОДНО БЫЛО точно: Коул Хатчесон был совершенно не прав насчёт своего старшего брата. Он вовсе не ненавидел любовь. Не был пустой машиной. И не был угрюмым молчуном.

В нём было полно мыслей. И чувств.

И говорить с ним было не просто легко. Было слишком легко.

Я даже завела себе правило: в нерабочее время не задавать ему вопросов про спасательную подготовку, военные дела или службу, чтобы не упустить что-то важное, что стоило бы включить в видео.

Так что по дороге туда и обратно мы болтали о любимой музыке, фильмах и еде. О старых друзьях и местах, где жили. О списках желаний, ошибках и надежде хоть что-то в этой жизни исправить.

Оказалось, Хатч — фанат природы. Только называл он свои документалки не иначе как «подкастами о дикой природе», чтобы звучало брутальнее. Он был настоящим кладезем фактов: как насекомые пробуют вкус лапками, как у собак в носу два отсека — один для дыхания, другой для запахов, как у уток обзор на 360 градусов, и они видят всё небо, не поворачивая головы.

Если во время поездки становилось тихо, я могла просто сказать:

— Расскажи мне про летучих мышей.

И он сразу включался.

Но не только он говорил в эти моменты.

С хорошими слушателями легко говорить откровенно и Хатч слушал так внимательно, что я вдруг ловила себя на том, что делюсь самым важным. Фразы вылетали одна за другой.

Я рассказала ему, как моя мама бросила нас ради своего стоматолога. Стоматолога, — повторила я. Рассказала про одержимость Бини книгами по самопомощи. Про то, как Лукас стал известным, и как между нами всё развалилось. И даже — как я сделала ему предложение почти за месяц до того, как он сделал его мне.

— Ты первая сделала ему предложение? А потом он — тебе?

Я кивнула.

— У нас рядом с домом были четыре моста, перекинутые через шоссе. На них были проволочные сетки, знаешь, такие с ромбиками?

— Ну да.

— Так вот, в эти ячейки