Грешная жизнь моего мужа - Лу Берри

И вот теперь отец смотрел на него и Леве казалось, что впервые тот видит его… видит по-настоящему. Смотрит на него, а не сквозь.

— Как это понимать? — выдохнул отец.

И тут же спохватился:

— Хотя это лучше не здесь обсуждать. Я заберу Леву и со всем разберусь…

Он сделал к нему шаг. Лева сглотнул. Отец снова отделяет его, вычеркивает из своей обычной жизни, отгораживает от жены и дочери, как какого-то заразного.

Так, наверно, было нужно. Но почему все равно так больно?..

Летта посмотрела на Злату, коротко вскрикнула:

— Мам!

Всего одно слово, но Злата все поняла. Тоже шагнула к Леве…

— Не трогай мальчика, Влад. Дети голодные, усталые! Пусть сначала поедят, а потом… все остальное.

Лева неловко почесал плечо. Нашёл в себе силы сказать…

— Я лучше пойду.

Летта замотала головой:

— Нет, не пущу!

Метнулась к нему, взяла за руку. От тепла её ладони дрогнуло сердце, но Лева не был этому рад. Он не хотел снова на что-то надеяться. Жизнь гораздо проще, если от неё не ждать ничего хорошего.

— Я ничего не понимаю, — донёсся до него растерянный голос отца.

— Все потом, — твёрдо повторила Злата.

И Лева позволил завести себя в уже знакомую квартиру.

Шагнул через порог, понимая — пути назад нет. Либо отец поможет ему, либо…

Мать его убьёт.

Глава 25

Эмоций было так много — самых разных, противоречивых, но очень острых, что они едва помещались у меня внутри.

Казалось, что за последние сутки я словно попала на бесконечные американские гонки и меня нон-стоп кидало во все стороны, проверяя на прочность нервы и тело.

Впрочем, самое худшее было позади — моя дочь вернулась домой, а все остальное… было, по большому счету, решаемо. А вот какой ценой — это уже другой вопрос.

Я несколько раз невольно обращалась взглядом к Леве. Он явно ощущал себя неуютно, сидя за столом рядом с Леттой, словно считал, что занимает не свое место и не имеет права здесь находиться.

Что, впрочем, было неудивительно, если вспомнить, как поступил с ним Влад в тот день, когда я привела Леву к нам домой.

Я хотела бы остаться в стороне, хотела бы быть достаточно жестокой и равнодушной, чтобы просто вычеркнуть из памяти этого мальчика и ни во что не вмешиваться.

Но когда смотрела, как он жадно глотает, при этом стесняясь в очередной раз поднять ложку, медля, чтобы не показаться слишком голодным, не могла ничего сделать с тем, что сердце у меня обливалось кровью.

Я подошла к столу, за которым сидели дети, подложила обоим в тарелки картошки с мясом и проговорила:

— Кушайте, а то испортится.

Конечно, картошка была совершенно свежая, но я не хотела, чтобы Лева чувствовал себя стесненно.

Отправив в раковину опустевшую кастрюлю, я расставила на столе всякие сладости, погладила дочь по плечу и попросила:

— Летта, солнышко, включи чайник, как покушаете и напои Леву чаем. А мы с папой пока поговорим.

Я успела уловить тревогу, мелькнувшую в её глазах, но в итоге дочка уверенно кивнула.

Влад стоял у окна, с совершенно отрешённым выражением лица и такой болью и растерянностью в глазах, словно внутри него все рухнуло. И все, во что он верил, оказалось просто пылью. Миражом.

Я знала это чувство. Я прошла через него благодаря самому Владу.

Впрочем, нет, не прошла. Все ещё проходила, проживала и отчаянно пыталась понять, как быть дальше.

Но у меня в это штормовое время был свой надёжный якорь — моя дочь. А что осталось у Влада, что могло удержать его на плаву? Кажется, он и сам не знал.

— Влад, отойдём, — проговорила я негромко, легко коснувшись его руки.

Он вздрогнул. Впился в меня взглядом, словно утопающий — в спасательный круг, и пошёл следом за мной, в спальню.

Я прикрыла дверь. Посмотрела на своего пока ещё мужа…

Он замер посреди комнаты, отчаянно вцепился пальцами в волосы. Беспомощно пробормотал…

— Я ничего не понимаю…

Я хмыкнула. В этот момент он походил на потерянного ребёнка в теле взрослого мужчины. Уязвимый, как никогда. Обнажённый — но не телом, а душой.

Он всегда старался казаться уверенным в присутствии других людей и своих многочисленных любовниц наверняка — тоже. Видел ли его кто-то, кроме меня, вот таким — слабым, настоящим?..

Может, он и не лгал в том, что я была для него важна, что он любит меня. Вот только мне такой любви больше было не надо.

Но было кое-что важнее. Моих чувств, наших отношений. Это — дети.

— Не понимаешь что? — спросила спокойно, сложив на груди руки. — Что твой сын несчастен? Что он ходит голодный, в старых, заплатанных обносках?

Ладонь Влада, которую он запустил в волосы, нервно сжалась в кулак.

— Но я ведь исправно даю деньги…

— И не понимаешь, куда они исчезают? — заметила я саркастично. — А если подумать?

Он зажмурился, словно хотел убежать от действительности, к которой оказался совсем не готов.

— Это не шутки, Влад, — проговорила я. — Летта сказала правду. Когда я подобрала Леву у перехода, он был одет очень плохо. Его обувь буквально разваливалась, одежда была неаккуратно зашита, футболка сильно проносилась. Я дала ему вещи Летты, чтобы переодеться — это в её футболку он одет сейчас.

Влад застонал, добрел до кровати и упал на её край.

Меня разрывало между желанием встряхнуть его, даже ударить, чтобы пришёл в себя и просто отпустить на все четыре стороны, лишь бы всего этого не видеть.

Но я не могла. Когда дело касалось детей… я не могла просто на все плюнуть.

— Что мне делать… — прохрипел он и поднял на меня выжидающий взгляд, словно я знала ответы на все вопросы.

Впрочем, наверно, так оно и было. Годами я направляла его, поддерживала, помогала. А теперь в нем осталась лишь беспомощность — и оттого он снова искал во мне опору.

Я покачала головой.

— Приди в себя, Влад. Я не должна говорить тебе, как дальше жить. Я вообще ничего тебе не должна после всего, что ты сделал, но…

— Я люблю тебя, — вдруг перебил он и слова эти прозвучали как молитва, как заклинание, способное его спасти. — Я… мне так без тебя пусто.

Весь его вид подтверждал искренность слов. Но у меня не было сил слушать эти признания. Мой запас прочности