Принцип злой любви - Алена Воронина

Хлопнувшая дверь заставила обоих мужчин вздрогнуть. Через мгновение на пороге кухни появился Егор. Лицо у него было озабоченное, и, что больше всего удивило Михаила Федоровича, злое.

— Вещи из квартиры Артема где? Побрякушки всякие, бумаги?

— Коробка в чулане стоит, — удивленно ответил отец.

Егор скрылся в коридоре и загрохотал добром, сваленным в их бывшей с братом спальне. После чего вернулся на кухню и вывалил все содержимое из коробки на широкий подоконник, под которым прятался маленький 'погребок', где переживали зиму соленья и варенья, которые готовила, пока была жива, супруга и мать.

Безделушки, совсем немного фотографий, ручки, блокнотики, куски нотных тетрадей, пустая рамка от фото, маленький ключ с ярким брелоком, флэшки, коробочка для колец, перевязанная цветной резинкой (кольца-печатки отец подарил на восемнадцатилетние обоим сыновьям), бумаги об оплате коммунальных платежей, договоры аренды квартиры, дипломы и грамоты, полученные на музыкальных конкурсах призы — маленькие статуэтки.

Егор остервенело копался в этой куче вещей, бросая ненужные, по его мнению, бумаги на пол, часть оставляя на подоконнике, чем вызвал молчаливое негодование отца. Тот был еще не готов прощаться с этими кусочками жизни Артема.

— Ничего! Чтоб тебя!

— Сын! — привстал Михаил Федорович.

Но сын был, похоже, в том состоянии, когда до уважения далеко.

— Это все? — прорычал Егор.

Отец осекся. Он никогда не видел сына таким, тот в жизни не позволял себе повысить голос на родителей. И главе семьи, теперь совсем крохотной, хватило мудрости, чтобы почувствовать — не то время, чтобы свой авторитет показывать.

— Темка где-то за месяц до смерти еще коробку привозил, сказал, там диски группы. Сейчас принесу.

Михаил Федорович удалился в кладовку, заметив, как неодобрительно сверлил взглядом Егора двоюродный брат.

Когда коробка заняла место перед сыном на кухонном столе, тот продолжил проявлять неуважение к памяти Артема, беспощадно выкидывая и отшвыривая вещи. Михаил Федорович уже открыл было рот, чтобы отчитать Егора, как вдруг сын замер. Зажатый в его руке желтоватый листок подрагивал.

— Таак, — протянул молодой мужчина.

Пройдясь ладонью по щекам и подбородку, стараясь снять напряжение, Егор хмуро изучал записи на листке, потом схватился за остальные, еще раз более внимательно их прочтя.

— Что там такое? — Михаил Федорович и Семен переглянулись.

Егор не ответил, достал телефон, его пальцы забегали по экрану. Спустя полминуты сверившись с бумажкой, он то ли выдохнул, то ли всхлипнул, отшвырнул листочек, закружившийся как снежинка, чтобы медленно осесть на пол. Коробочка с печаткой, стоявшая на столе, была лишена 'резиновой защиты', щелкнула и откинула крышечку.

— Он все продал…

— Что?

— Он все продал. Женщина, с которой он встречался, деньгами не обижена, она покупала ему подарки. А он все продал, и их тоже. И твое кольцо.

Схватив ворох отобранных бумаг, Егор кинул их на стол перед мужчинами.

— Это квитанции из ломбардов, от антикваров.

Михаил Федорович, изумленно округлив глаза, взял одну из бумаг.

— Она подарила ему часы. Вот.

Перед мужчинами лег телефон с красочной картинкой мужских наручных часов, принадлежавших какой-то известной личности. Известной, потому что глаза обоих мужчин округлились при виде их цены.

— Двести тысяч за часы?

— Да, — Егор подхватил бумажку с пола и положил ее рядом с телефоном, развернув так, чтобы текст на ней можно было прочесть.

— Двадцать тысяч… Он продал часы стоимостью почти четверть миллиона за двадцать тысяч, — дядя Сема почесал лоб.

— Как будто у нас кто-то купил бы дороже? — с отвращением произнес Егор. — Куда, мать его, он влез?

Михаил Федорович вдруг закрыл лицо ладонями.

— О боже…

Егор воззрился на отца, напрочь забыв о существовании дяди. Михаил Федорович долго молчал.

— Ты обращался к нотариусу, чтобы имущество переоформить? — сын повернул стул и уселся напротив стола.

— А зачем? Свою часть в этой квартире он подарил мне за полгода до…

— Что?! — Егор удивленно отпрянул.

— Я не думал, что это как-то связано, — отец умоляюще воззрился на сына. — Он сказал, что хочет устроиться на работу, а там выделяют какие-то субсидии молодым, но у него ничего не должно быть из имущества. Сынок, я, правда, не знал. Я даже предположить не мог.

Егор сглотнул.

— Тебе никто не звонил за это время? Папа! К тебе кто-нибудь приходил? — взволнованно спросил Зиновьев-младший, опершись на стол.

— Нет, — замотал головой Михаил Федорович. — А должен?

— Судя по тому, что я вижу — не исключено. Не исключено, что Артем задолжал и много. И, возможно, Виктория права, в квартире с ним мог быть еще кто-то… И, возможно, у этого кого-то был мотив…

* * *

— Добрый вечер, Егор Михайлович, — Лера сегодня была не в духе, и появление того, кто опять всколыхнет весь душевный мир хозяйки, было сегодня просто вишенкой на торте в плохом смысле. — Вы договаривались о встрече с Ниной Павловной? У меня нет информации…

— Здравствуйте, Валерия Александровна, нет, не договаривался, однако я приехал исполнить просьбу Нины Павловны.

На ладони мужчины блеснули в свете ламп часы, вид которых Лере Александровне был очень знаком. Умный мальчик.

Эти часы хозяйке вручил тот, кого она боготворила, как музыканта и дирижера, кому готова была аплодировать стоя, тому, кто превозмог все против и стал тем, кем Нине Павловне стать не удалось. И кем, как она надеялась, станет ее любовник.

— Отлично, это очень… — начала было Лера Александровна, делая шаг в сторону двери.

— Егор? — хозяйка дома застыла на середине витой лестницы.

— Прошу прощения, Нина Павловна, за поздний визит, но я привез то, о чем вы просили.

Войцеховская засветилась и быстро спустилась вниз, легкое белое платье струилось по телу в такт движениям, волосы, свободно лежавшие на плечах, золотились в свете ламп.

— Часы! Лера! — Нина обрадовалась, как девчонка. — Благодарю вас, Егор. Я боялась, что они потеряются. Их истинная ценность для меня огромна. А не хотите ли поужинать с нами? — предложила вдруг хозяйка.

Мужчина замер, но длилось это лишь мгновение, а потом Лера Александровна стала свидетельницей преображения. Будто включилась какая-то внутренняя лампа. Плечи расправились, поменялись взгляд и осанка, даже сами движения мужчины.

— Был бы рад.

Подобное Лера видела уже не раз. Неужели решил занять место брата?

Глава 7

Лучше зажечь свечу, чем проклинать тьму.

Элеонора Рузвельт

— Надо продавать квартиру! — вздохнул Михаил Федорович.

Егор сидел на отцовской кухне, пил чай из большой кружки и разбирал бумаги, которые принес с работы.

— Я машину продам, этого, надеюсь, хватит.

— Ты ведь только кредит выплатил! — воскликнул отец, но умолк. Может взгляд сына, брошенный поверх стиснутых в руке белых листов, не