Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Она поднялась и склонилась к алтарю. Провела пальцами по его краю, шершавому от времени. Камень был холодным, как надгробье, и в этом была какая-то странная, невыразимая близость. Здесь не страшно умереть. Здесь — почти спокойно быть тем, кем становишься.

Сердце билось медленно, глухо, будто глушеное под слоями воды. Дыхание стало ровным, неспешным. Каждая клетка тела будто знала: скоро все изменится. Еще не сейчас. Но очень скоро. Сама материя внутри нее напряжена в ожидании, как натянутая струна. В ней не было страха. Только знание.

Знание и предвкушение.

Она стояла перед алтарем долго, не шевелясь, словно ожидала знака. Но знак уже был — в ней самой.

Аделин медленно стянула перчатку. Ладонь казалась бледной, почти прозрачной в свете витражей. Она вытащила из складки платья тонкий серебряный кулон на темной цепочке. Его гладкая поверхность была поцарапана — временем, детскими пальцами, долгими годами, в которые он был частью ее, как кожа, как дыхание.

Она носила его с самого детства. Мать говорила, что он оберегает. Что в нем — память, корни, все хорошее, что у нее есть. Когда-то Аделин верила. Теперь — нет.

Она сжала кулон в кулаке, будто прощалась с голосами из прошлого. Затем, без колебаний, взяла с одной из полок комнаты кинжал — тот, с которого решила все начать. И, не отводя взгляда от алтаря, провела острием по коже.

Кровь выступила мгновенно — алая, горячая, как первое дыхание. Она не вздрогнула.

Пальцы оставили на холодном камне след. Живой, теплый, почти торжественный. Кровь стекала медленно, впитываясь в пористую поверхность, будто алтарь пил ее молча, без спроса. Аделин опустила в это пятно кулон. Тот лег в него, как зерно в землю. Навсегда.

Это был не жест боли. Не крик. Не отчаяние.

Это был обряд. Простой и личный.

Она больше не была той, кто пришел в этот замок с чемоданом, полным книжных иллюзий. Та девочка исчезла. Осталась женщина, готовая на сделку. На вечность. На кровь.

Тихий гул витражей отдавался в костях. Свет, преломляясь в цветных стеклах, полз по каменному полу, замирал на стенах — и вдруг заиграл, будто ожив. Аделин подняла взгляд.

Там, в высоких оконных проемах, фигуры святых и мучеников, казалось, шевельнулись. И среди них — кто-то еще. Женская фигура в черном. Платье то же, что на ней. Волосы — те же. Только лицо… лицо не принадлежало ей. Витраж отражал не ту, кем она была.

Это была она — иная. Та, что уже прошла через огонь и кровь. Без страха. Без боли. Глаза… багряные. Глубокие, спокойные, бесконечно чужие.

Она не закричала. Просто стояла и смотрела, пока фигура в витраже не замерцала и не исчезла, будто никогда и не была частью стекла.

И все стало ясно.

Сны, в которых ее взгляд наливался кровью, в которых она бродила по коридорам замка босиком, оставляя за собой следы, — это были не страхи. Это были пророчества. Предупреждения. Или приглашения.

Теперь она знала, кто смотрел на нее из-за стекла. Кто шептал в ее снах.

Сама она. Та, которой суждено стать.

Она стояла у каменного алтаря, в центре зала, пропитанного ветхой магией и ожиданием. Свет от витражей падал под углом, вытягивая ее тень в тонкую линию на полу. За спиной — ни звука. Впереди — только отражение пустоты.

Никаких слов. Никаких шагов за спиной. Лишь дыхание, медленное и ровное, будто взятое в долг у чего-то древнего.

Аделин больше не ждала, когда ее позовут.

Она знала: следующий шаг — за ней.

Девятая глава

Она зашла в комнату к Гидеону, обнаженная, но собранная, словно ожидая тяжелого разговора. Комната все еще хранила запах их тел, соли, жара. Ночь за окном казалась безвременной, как будто сама остановилась, чтобы дать им немного больше. Аделин шагнула в темную комнату, почти не ощущая холода пола под ногами. Оголенная, но не уязвимая, она чувствовала, как ее тело становится тяжелым от этого момента. Ожидание висело в воздухе, как невидимая сеть, и каждое движение — осознанное. Она пришла не ради влечения, не ради страха, а ради чего-то другого, чего-то, что заставляло ее стоять здесь перед ним, одна на одной с тенью, которая начинала поглощать их обоих.

Гидеон сидел, погруженный в темные мысли, и не поднял взгляда, когда она вошла. Его молчание было тяжелым, почти враждебным. Но она знала, что все эти дни ожидания привели к этому моменту. Он не мог остановиться, и она — тоже.

Она сделала шаг вперед, ее шаги заглушал звук сердца, которое колотилось в груди, как предвестие неизбежного. Он повернул голову, и она увидела те самые глаза — темные, глубокие, лишенные человечности. Но в них была не только ярость. Была и тоска.

Он молчал, не делая шагов навстречу, но взгляд его говорил все, что нужно было сказать.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — прошептала она, подходя ближе. — И ты знаешь, что я готова.

Он был тих. Слишком тих.

Аделин подняла голову. Ее нагота не удивила Гидеона. Его взгляд заскользил по ее коже — по венам на шее, по пульсу, что бился у ключицы, по месту, где кровь так близко к поверхности. И глаза его уже не были человеческими.

Она подошла к нему вплотную, его губы оказались на уровне его живота, и он прижался к коже несвойственным ему нежным поцелуем, положив руки на ее мягкие ягодицы.

— Ты думаешь об этом, — сказала она, и это был не упрек, а принятие.

Он не ответил. Только закрыл глаза и чуть сильнее сжал ее бедра.

— Сколько раз ты сдерживался?

— Бесчисленно.

— И сейчас хочешь?

Он резко выдохнул.

— Я всегда хочу.

Она села и провела рукой по волосам, собирая их в сторону. Его взгляд потемнел, дыхание стало рваным.

— Сделай это, — сказала она. — Только… обнимай меня, когда начнешь. Не бросай.

— Аделин…

— Ты уже внутри меня был. Это почти то же самое.

Уговаривать его не пришлось.

Он не бросился на нее, как хищник. Не рвал и не вгрызался. Он осторожно ласкал ее руками, пока прижимался губами к ее шее. Медленно. Слишком осторожно. Как будто боялся не проклясть ее — а навсегда потерять.

Когда клыки едва коснулись кожи, она вздрогнула от ожидания.

— Давай. Я хочу этого, — выдохнула она, кладя на его голову свою руку.

Укус