Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

— Ну и иди, — шептала вослед, зная, что виноватая.

О ней пёкся Хельги, о ней тревожился, а она ему в ответ лишь сварливилась, да ругалась.

Ввечеру парила-варила, помня, что Тихий обещался придти. Слушала, как щебечет Улада, как радуется хорошей вести о домке, а сердце тоской наливалось. Чуяла как-то, что не явится Хельги, с того и печалилась да себя еще боле виноватила.

Ночь на лавке проворочалась, утро встретила хмуро, да и само оно не так, чтоб пригожее: на небе облака сизые дождиком грозили. Ветер налетал, как пес голодный: урывал свое, да сбегал, а после снова возвращался.

Раска умылась без отрады, поставила в печь горшок с житом и вышла на крыльцо: в дому будто душно стало.

— Здрава будь, Раска, — у ворот расселся рыжий Осьма, свесил ноги с высокой лавки, какая притулилась к заборцу.

— И тебе не хворать, Ося. Сбереги тебя светлые боги, — отозвалась уница. — Ты чего тут?

— Так обскучался весь, — достал сухарь и разгрыз хрустко.

— И давно сидишь? — Раска все думку не могла ухватить, а когда разумела, едва ногой не топнула с досады.

Поняла, что Хельги велел ее стеречь. Иным разом осердилась бы, но не теперь: чуяла заботу пригожего потешника, знала, что не оставил одну, спрятал обиду на нее, сварливую.

— Сижу, пока сидится, — ухмыльнулся парень. — Раска, воды-то дай испить. Сухарей нагрыз дюже много.

Пришлось поднести канопку, подать Осьме.

Ввечеру на лавку пришел дядька Звяга, утром другого дня — Ярун. Так и стерегли дружка за дружкой: сердили Раску, веселили Уладу и щербатого соседа Гостьку, какой едва не поселился на подворье уницы, говорил без умолку, радовался чужим гостям.

От автора:

Антипатос — высокий титул придворного достоинства в Византии.

Корзно — плащ, который надевался поверх одежды и застегивался на одном плече.

Знатно пограбили — поход Руси против Византии 860 года — поход на Царьград. Хотя Царьград не был захвачен, русы увезли большую добычу.

Глава 13

— Расушка, голубушка, красота-то какая, — Улада поворачивалась и так, и эдак, похвалялась шитой рубахой и новой запоной. — Спаси бо! Вышивка будто светится. Ты умеешь, рукодельница.

— Ступай ко мне, косы тебе расчешу, — уница поманила рыжую, вытащила гребень.

Уселись обое на лавку подле открытого оконца: тепло, светло, промеж того и душисто. Зацвело вокруг, распустилось, ожило.

— Малуша сказывала, что Хельги нынче возвращается. Весть прислал с дружинным, — Улада обернулась к Раске. — Ты рада, нет ли?

— А что мне до него? — сказала, а сама будто вздохнула легче.

Раска и себе признаться не хотела, что без Хельги не так, чтоб отрадно: рядом с ним и тревог меньше, и веселее. Уница храбрилась, но знала, что взвалила на себя груз немалый: Уладу, хозяйство, да все это в большом и незнакомом Новограде. Гордость стала подпоркой для уницы, не давала пасть духом, склонить голову и признаться в бессилии.

С того дня, как ушел Тихий в дозор, Раска, чтоб унять страх и не опозориться перед пригожим потешником, принялась за работу: наплела поясов, кошелей изукрасила, да порешила идти на торг. Места ей не дали: по своей неуемной домовитости отказалась платить мзду в князеву казну. Расторговалась с лотка*, да не прогадала. В первый день сложила поделки свои, пошла к торжищу, а по пути все и продала, да с немалым прибытком. Понравились новгородцам безделицы, какие сотворила беглая Кожемякина вдова.

Другим днем под окна ее домка пришли девушки-соседки: просили и кошелей, и очелий новых, и тисненых обручей. Следом и мужи повалили: кто за опояской, а кто за беседой. Глядели на Раску, любовались, с того и вои, каких Хельги оставил стеречь, не скучали. Ярун отлаивался, теснил непрошенных гостей с подворья, Осьма — и в ворота не пускал, а дядька Звяга грозил огромным своим кулаком.

Раске бы радоваться — деньга пошла, — а она печалилась, тосковала. Сама не знала с чего: то ли из-за нового места, то ли из-за неги непрошенной, какой щедро окутывала весна. Томилась уница, а чем — сама не разумела. Вроде ждала чего-то, да знала — не случится.

— Расушка, у тебя глаза блескучие сделались, — потешалась рыжая. — Хельги пригожий, сильный.

— Пригожий, сильный, — кивнула уница, пропуская меж пальцев рыжие волоса подруги. — Правду сказать, рада, что вернулся. Близ него спокойно, Улада.

— Ой, ты-ы-ы, — рыжуха заерзала на широкой лавке. — Люб тебе?

Раска уронила гребень, поднялась и пошла будто слепица к оконцу. Прислонилась к бревенчатой стенке и принялась глядеть на улицу: вокруг отрада, а на сердце муторно. Навалилась тоска, сжала туго горло, с того и слова посыпались, да не пустые, а горькие:

— Любовь не про меня, Уладушка. Сколь раз видела, как подружки милуются с парнями, сколь раз чаяла, что и для меня любый сыщется, а все не то и не так. А ведь многие за мной увивались. Я вот гляжу, вроде и собой хорош, и силой не обделен, а как руки протянет, так все во мне сжимается. Одного только и хочется — бежать без оглядки.

Вздохнула тяжко, почуяв, как слезы подступили. Иным разом сдержала бы себя, но нынче — обессилела. То ли весна теплом повеяла, дурманом окутала, то ли другое что, но с тоски Раска заплакала, да горько, жалобно.

— Лада Пресветлая! Да что ты? — рыжая метнулась к подруге, обняла. — Милая моя, хорошая, не плачь!

Улада и сама рыдала, все гладила Раску по волосам, утешала как могла, да не сдюжила: уница слезами умывалась долгонько.

Много время спустя, опомнились, провздыхались, поплескали водицей на щеки и уселись наново у открытого окна. Раска взялась было пояса плесть, а Улада не дала:

— А муж твой как же? — прошептала.

Уница вздрогнула, голову опустила низко. Отвечать-то не хотела, но само будто выскочило:

— Не любила, жалела, — помолчала малый миг: — После него и вовсе…

— Что? Что вовсе? — рыжая любопытничала.

— Разве ж девица поймет? Одно скажу, для всех любовь отрадна, но не для меня. Я будто порченая.

Улада голову опустила, а когда подняла, Раска ее и не узнала: глаза пламенем полыхают, а лик и ее, и не ее!

— Проклятье Мелиссинов. Началось с Евдокии, после нее до седьмого колена жены рода любви не знали. Жили, рожали, а мужам не радовались. Ты, Раска, дочь Ели — колено восьмое, но и тебе порча аукается. Пока не отведаешь плети, любовь тебе заказана.

Уница обомлела, замерла, но через малый миг, встрепенулась:

— Ты чего говоришь-то? Как это любви