Неисправная Анна. Книга 2 - Тата Алатова

— Вот эта манжета крепится на запястье и реагирует на изменения пульса. Резиновый пояс-пневмограф оборачивается вокруг грудной клетки и считывает глубину дыхания. Ну и мембрана для тембра голоса.

— И почему оно не в допросной? Не работает?

— Сочли ненадежным, — вздыхает Голубев. — Григорий Сергеевич убедил всех, что оно показывает только волнение или испуг допрашиваемого, а никак не правду.

Анна завороженно касается датчиков. Что за изумительный день! Столько всего нового, увлекательного — да она неделями так много диковинок не видала.

— Виктор Степанович, — она умоляюще прижимает руки к груди, — заклинаю вас, дайте мне этот истинномер ненадолго? Обещаю вернуть в целости и сохранности!

— А! — он торжествующе поднимает палец. — И вас разобрало? Я же говорю, удивительные редкости тут спрятаны. Может, попросить Александра Дмитриевича найти для них место? Аж сердце болит, как подумаю, что придется проститься с моей коллекцией.

— Попросите, — убежденно соглашается она и тянет латунный барабан к себе. Тяжелый, ух!

У нее как раз есть превосходная кандидатура, дабы опробовать сие изобретение.

Глава 11

Страница в гроссбухе, посвященная Марии Ивановой — или номеру 136А, — до того длинна, что волосы встают дыбом.

Анна диктует Началовой расшифровку, и та записывает округлым почерком прилежной ученицы. Это метода неверная — нужно просто помогать в запутанных словах, напоминая правила перестановки слогов, но интересно же поскорее дочитать самой.

На пятом убийстве Началова не выдерживает, закрывает лицо руками, будто надеясь защититься.

— Промышленник Чернов, господи… Сожжен в собственном доме вместе с семьей и прислугой… Там ведь были дети! Три года назад это во всех газетах гремело, помните?

— Не помню, — коротко отвечает Анна.

Началова смотрит на нее сначала с недоумением, мол, как можно не помнить, весь город на ушах стоял, а потом ее глаза расширяются.

— Вам что, не привозили газет? — спрашивает она с ужасом.

Так сложно не рассмеяться от наивности этого вопроса, что Анна торопливо опускает глаза на ровные строчки: «Промышленник Чернов. Наказан огнем. Оплачено: председателем промышленной палаты Васиным».

— Я бы умерла, честное слово, — шепчет Началова, — если бы не могла читать о том, что происходит в мире.

— Без газет люди не умирают, — мягко произносит Анна. — Они умирают без еды и тепла.

Легкая краска касается нежных щек, а вот губы сжимаются в ниточку. Нет, Началова не смущена, а скорее раздосадована. Как будто Анна нарушила неписаные светские правила, и ведь уже не в первый раз. Чего ждет эта прелестная барышня от бывшей каторжанки — веселого салонного щебетания?

Как можно было поступить на службу в полицию и надеяться, что ты не встретишься с разным отребьем? Или Ксения Николаевна рассчитывала отсидеться в своей кладовке? В таком случае, остается ей только посочувствовать.

— Продолжим? — мирно предлагает Анна, и они снова погружаются в список душегубств. Но помимо перечня убийств на странице появляются и другие записи: «не явилась», «без позволения покинула город», «бесчинствовала в кабаке», «впала в грех».

— Бог мой, — вырывается у Анны, которая успевает забежать глазами вперед, — что может считаться грехом для девицы, которая убивает людей направо-налево?

— О чем вы говорите? — поднимает голову Началова.

— Вот здесь, полюбуйтесь-ка.

— Вам так нравится высокомерничать? Вы же понимаете, что я с разбега не разберу.

Анна вздыхает и проговаривает вслух. Ну отчего их совместная работа так сложно складывается!

— Нам этого не разгадать, — заключается Началова. — Стоит надеяться, что Александр Дмитриевич разберется.

— Так ведь дело ведет Медников.

— Между нами говоря, он скорее похож на щенка, который путается под ногами…

Хм. Анне нравится Медников — молод да горяч, но ведь учится и усердствует. А чтобы заполучить хитрость Прохорова, нужны всего лишь годы и опыт, которые еще впереди.

Но возражать Началовой не хочется — отчего-то та и без того странно недружелюбна. А ведь Анна ей помогает, вместо того чтобы делать свою работу.

Страница заканчивается предложением: «Полностью исцелена от скверны. Орудие — гнев».

— Черт бы их побрал с этой таинственностью, — ругается Анна, пока Началова деликатно поводит назад плечами, чтобы снять напряжение. — Что за скверна? Что за орудие? Почему бы не написать как есть?

— Я тотчас покажу написанное Александру Дмитриевичу, если он вернулся! — решает машинистка.

— Покажите. И гроссбух не забудьте. Вам понадобится много времени, чтобы разобрать его полностью.

Началова бледнеет.

— Полностью? — потрясенно переспрашивает она.

— Ксения Николаевна, это же перепись преступлений города за годы.

— Да, конечно… Просто мне становится дурно при одной мысли о том, сколько месяцев я проведу над летописью самых разных зверств.

И она выходит из мастерской, так и не забрав гроссбух. Анна тянется к нему, чтобы спрятать в сейф, но снова впивается глазами в последнюю строчку. До чего же она непонятная! «Орудие — гнев».

Орудие убийства — умывальник! Как он может гневаться? Или имеется в виду более широкая трактовка? Орудие — Курицын?

Ведь для чего-то он лично отправился в Москву, с липовым паспортом в кармане.

Анна наказывает Пете сторожить гроссбух, пока она не спрятала его в сейф. Ей кажется, что все злодеи города готовы ворваться в полицию и выкрасть такую ценность средь бела дня. Потом бежит наверх и выпрашивает у Началовой первый гроссбух, с фамилиями. Та отчего-то сопротивляется, и эта заминка окончательно выводит из себя.

— Да не мешайте же мне, раз уж путаетесь в алфавите, — цедит Анна раздраженно.

Кажется, она только что объявила маленькую войну, поскольку Началова передает ей гроссбух с видом человека, который твердо намерен жаловаться на чужое самоуправство.

В мастерской Анна осторожно листает страницы, ищет код Курицына — 157Б. Снова возвращается к гроссбуху номер два: вот он, голубчик. Однако его страница исписана тарабарщиной только в несколько строчек. Она усаживает Петю за бумагу, вручает ему перо, диктует:

— Курицын, 157Б. Беглец. Документы имеются. Превосходный преподаватель, однако чистоплюй. К настоящему делу не приспособлен. Трудится в приюте от безысходности. Танцы, фехтование, хорошие манеры, шулерство, стрельба, рукопашный бой. Требуется постоянное наблюдение, поскольку склонен к сочувствию. В излишествах не замечен… Их почитать, так честный страдалец выходит, — ворчит Анна, однако данный портрет находит невольный отклик в ее сердце. Курицыну просто не повезло встретиться со взбалмошной институткой, отправившей его на каторгу. Ох, нет ничего опаснее экзальтированных юных девиц!

Что