Узоры прошлого - Наташа Айверс

И помню как папа отвечал ей ровно, спокойно, но с такой уверенностью, что спорить было невозможно:

— У меня уже есть дочь. Наша Катюша. Маша, прекрати это самобичевание!

Горло перехватывало, щеки жгло — и от стыда, что подслушиваю, и от счастья. Мне казалось, сердце не выдержит: так сильно хотелось выбежать, обнять его и сказать: «Спасибо, папа!»

Он никогда не позволял маме чувствовать себя виноватой, оставаясь для неё стеной, на которую можно было опереться. А когда мама заговорила об усыновлении, я увидела в его глазах согласие ещё до того, как он сказал это вслух. Думаю, он согласился ради неё. Она так мечтала о втором ребёнке… а я была готова и к братику, и к сестрёнке. Уже представляла, как буду нянчить: учила колыбельные, рылась на антресоли в поисках старых распашонок, откладывала карманные деньги на погремушки.

Тот вечер врезался в память так, будто всё происходило вчера. Папа позвал меня на кухню и сел напротив меня. На кухонном столе стояла нетронутая кружка остывшего чая. Плечи его были сгорблены, руки сцеплены в замок. Я смотрела — и не узнавала его: мой папа, всегда уверенный, видный мужчина, вдруг будто постарел лет на десять за один день.

Голос его хрипел, когда он наконец выдавил:

— Катюша… — начал он и долго молчал, прежде чем продолжить. — Когда проходили медицинскую комиссию… выяснилось…

Он откашлялся, словно пытался избавиться от комка в горле, но покрасневшие глаза были полны боли.

— У мамы… серьёзная болезнь, — сказал он, будто надеялся смягчить удар. Но пауза повисла невыносимая. И тогда он выдавил, почти шёпотом:

— У мамы рак.

Я сначала даже не поняла. Сидела, глядя на его побелевшие губы, и ждала продолжения. Я-то думала, что он скажет: «Документы готовы, скоро поедем за малышом». Я уже представляла, как буду укачивать, помогать маме. И вдруг — это. Я почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Слово это, страшное, будто мир раскоколся пополам. Я видела, как папа отвёл глаза в сторону, словно боялся встретить мой взгляд, на висках выступил пот, пальцы дрожали. Он не плакал, но видно было, что держался из последних сил.

— При маме не плачь, — добавил он глухо. — Держись при ней, Катюша. Мы нужны ей.

Я кивнула, но слова застряли в горле. Хотелось крикнуть, ударить кулаками по столу, но я лишь сидела, каменея, и чувствовала, как слёзы катятся по щекам.

Больше я ни разу не видела его таким сломленным, до самой смерти мамы. При ней он снова становился собой: держал её за руку, улыбался, шутил, подначивал, заставлял подниматься и делать упражнения.

После операции мама долго оставалась в больнице. Папа почти не отходил от неё: был рядом и днём, и ночью. Поддерживал под локоть, когда врачи впервые разрешили встать, выводил в коридор, когда нужно было разминать ноги. Уговаривал, а если не помогало — мягко, но настойчиво подталкивал: «Вставай, Машенька, надо, иначе совсем залежишься».

Ночью он оставался с ней в больнице. Сестрички рассказали мне, что сжалились над ним, когда застали его сгорбившимся, спящим на стуле, и притащили в палату узкую кушетку из ординаторской, чтобы он хоть иногда мог поспать. Но и тогда он спал неглубоко, вскакивал при каждом её шорохе.

Когда мне удавалось подменить его на ночь, я сама слышала, как соседки по палате жаловались: у кого-то муж не выдержал и ушёл, кто-то говорил со злостью — «мол, лучше бы не приходил вовсе». Другие наоборот смягчались при виде моего папы: улыбались, тихо перешёптывались, что «такой муж — редкость».

Однажды женщина, что навещала двоюродную сестру буркнула, что мужик в женском отделении только мешается под ногами и тут же родственница оборвала её:

— Да тут радоваться надо. Хоть один рядом остался.

А папа будто и не слышал этих разговоров. Сидел у мамы на краю кровати, поправлял одеяло, гладил её по руке. Для него в тот момент не существовало ни чужих глаз, ни пересудов, только мама.

Иногда я ловила себя на странной мысли: я словно караулила его, боялась — вдруг и он сорвётся, вдруг устанет от больной жены. Вглядывалась в его лицо, в каждое движение. Но он не только оставался, он любил её. Я видела, как мама оживала рядом с ним: улыбалась, когда он шептал ей что-то смешное, расслаблялась, когда он гладил её по плечу. В такие минуты я понимала: он держит её на этом свете своей любовью.

Последний год маминой жизни, когда я уже заканчивала институт, был самым тяжёлым. Болезнь почти не давала ей передышки. Она слабела с каждой неделей, и всё чаще дни проходили в постели. Но были и светлые моменты. Иногда я возвращалась домой после занятий и заставала картину, от которой щемило сердце: папа лежал рядом с мамой на кровати, обняв её. Он что-то тихо рассказывал ей, гладил по волосам, шептал ласковые слова. Иногда он не успевал скрыть слёзы — торопливо смахивал их ладонью, отворачивался, а я делала вид, что не замечаю. Но сердце сжималось: видеть его боль было едва ли не мучительнее, чем видеть саму маму, уставшую от болезни и измождённую.

И когда её не стало, он будто потерял часть себя. Папа сдался.

Я видела, как человек, ещё недавно несший на себе всё — хозяйство, заботы, ночные смены и уход за больной женой, — вдруг сломался. Словно в нём погас внутренний свет. Он постарел за считанные месяцы: волосы поседели, лицо осунулось, глаза потухли. Он перестал бриться, ходил в мятой одежде, вечно нестриженый. Болезни навалились на него одна за другой: опухшие колени, хромота и палочка.

Самое страшное было даже не это. Он замкнулся в себе, перестал встречаться с друзьями, сидел дома молча, глядя в одну точку. Ему будто стало всё равно, что будет дальше.

И я испугалась. Мне казалось, что я теряю его — единственного близкого мне человека. Я не знала, как вернуть его к жизни. Я перепробовала всё: тянула в гости к его друзьям, уговаривала поехать в парк, в санаторий, даже в поликлинику записывала, но это не помогало. А потом я вспомнила, что когда-то помогло маме держаться. Тянуть его в храм пришлось почти силком.

Он ворчал, отмахивался и бурчал привычное:

— Что мне там делать, Катя? Я своё пожил… Горбатого могила исправит.

Но я не сдавалась, помнила, как вера помогала маме смириться с прогнозом врачей.