Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

— Хорошо сохранилась, — замечает Максим, и я уже с трудом сдерживаюсь.

— Так о чем ты хотел рассказать? — нетерпеливо спрашивает Аня.

Я вздыхаю, делаю вид, что мне тяжело.

— Ваша мать… она все разрушает этим своим упрямством. Я вам уже говорил об этом. Все из-за ее навязчивой идеи с разводом. А ведь я… я все эти годы молчал. Хотел сохранить семью, а не травмировать вас. Но теперь, когда она готова ради своей гордости оставить вас без средств к существованию…, — я качаю головой с видом мученика. — Вы хоть знаете, что на протяжении последних лет она мне изменяла?

Тишина. Абсолютная. Аня сидит с открытым ртом, ее лицо белеет. Максим не двигается, но я вижу, как напряглись его плечи под курткой.

— Что? — выдыхает Аня.

— Да. У нее был… есть кто-то. Из ее мира. Художник, реставратор, не знаю. Я давно подозревал, но не хотел верить. Пытался сохранить семью для вас. А теперь она, чтобы скрыть свою вину, выставляет меня монстром, придумывает какую-то Ирину, ребенка… Это ее способ отвести от себя внимание. Потому что она сама предательница.

Ложь льется гладко, убедительно. Я почти начинаю верить в нее сам. Особенно, глядя на лицо Ани. В ее глазах настоящая паника, разрыв шаблона. Ее идеальная мама… не идеальна? Это меняет все! Это значит, что папа… папа может быть не так уж и виноват! Это значит, что все можно переиграть!

— Нет…, — шепчет она. — Не может быть… Мама бы не…

— А почему бы и нет? — мягко спрашиваю я. — Она же всегда была скрытной. Погруженной в свой мир. Кто знает, что там творилось на ее “работах”? Думаете, все ее задержки до поздней ночи были связаны с картинами? Да не тут-то было. Это лишь оправдание ее предательства, ее бесконечных измен. Думаете, ей просто так достался тот проект за бешеные деньги? Думаете, всем реставраторам так “везет”?

Максим медленно отрывается от косяка двери. Делает шаг вперед. Его лицо не выражает никаких эмоций. В глазах не неверие, а кипящая, концентрированная ярость.

— Что ты сейчас сказал? — его голос тихий, но в нем такая сила, что даже я на миг съеживаюсь внутри.

— Сын, я понимаю, что тебе тяжело принять, что она… Что тебе тяжело осознать, что твоя мать, которую ты всегда считал идеалом, смогла поступить с нашей семьей так подло, но…

— Что. Ты. Сказал. Про маму, — он произносит каждое слово отдельно, подходя ко мне.

— Я сказал правду, которую слишком долго скрывал! — повышаю я голос, пытаясь взять инициативу в свои руки. — Она изменяла мне! Она разрушила нашу семью! А теперь выставляет виноватым меня, только потому что она устала играть на два фронта, а тут такой удачный момент, чтобы выйти из игры белой и пушистой!

Максим останавливается в полуметре от меня. Он смотрит мне прямо в глаза. И я вижу в его взгляде не боль, не смятение. Я вижу презрение. Такое чистое и леденящее, что по спине пробегает холодок.

— Лжец, — произносит он четко. И затем его рука, сжатая в кулак, описывает короткую, резкую дугу.

Боль. Острая, яркая, взрывающаяся в скуле. Голова отшатывается назад. Я слышу крик Ани. Спотыкаюсь, отступаю на шаг, хватаясь за лицо.

Максим стоит передо мной, тяжело дышит. Его кулак еще сжат.

— Никогда… больше… не смей говорить о маме подобные вещи. Ты понял меня? Думаешь, если я твой сын, то сожру все, что ты будешь нести из своего поганого рта? Думаешь, поверю в ту херню, которую ты говоришь? Да я скорее поверю в то, что котята вылупляются из яиц, чем в то, что ты несешь! — орет он не своим детским голосом, а настоящим мужским басом.

Он разворачивается, хватает за руку ошеломленную Аню, которая застыла в ступоре, и почти волоком вытаскивает ее из квартиры. Дверь захлопывается с оглушительным грохотом.

Я остаюсь стоять посреди своей роскошной гостиной, прижимая ладонь к горящей щеке. В ушах звенит. Язык ощущает внутри щеки соленый привкус крови. Он ударил меня. Мой собственный сын.

И этот удар… он был не просто от злости. Он был от абсолютной веры. Он верит ей. А не мне. Все мои расчеты, вся моя ложь разбились об эту его веру, тверже гранита.

Ярость, унижение и страх смешиваются внутри в ядовитый коктейль. Я не просто проиграл этот раунд. Я только что потерял сына. Окончательно. И, судя по тому, как молча ушла Аня, возможно, и дочь.

Ольга, черт бы ее побрал, снова оказалась сильнее. У нее есть то, чего нет у меня. У меня нет их безусловной любви и доверия. И никакие деньги, никакие квартиры с видом на город этого не купят.

Я опускаюсь на колени, не в силах удержаться на ногах. Не от боли. От осознания полного, сокрушительного поражения.

Глава 22

Оля

Я сижу за кухонным столом. Передо мной развернутый блокнот, калькулятор и распечатанный график платежей за учебу. Цифры безжалостны. Если я оплачу оба семестра сразу, как это было раньше, с общих денег, то на оставшиеся сбережения нам придется жить в режиме жесткой экономии гораздо дольше, чем я рассчитывала.

Очень долго. До первого серьезного гонорара, который я получу, только когда сдам картину, а это слишком долго. Комок тревоги тяжелым камнем ложится на грудь.

Мне нужен выход. Я листаю блокнот, просматривая свои заметки по бизнесу. Может, стоит рискнуть и вложить часть денег во что-то? Нет, это авантюра. Я ничего в этом не понимаю. Сначала нужно со всем разобраться. Да и мне нужно что-то надежное. И срочное.

В прихожей хлопает дверь. Следом раздаются недовольные голоса. Я мгновенно складываю бумаги и закрываю блокнот. В кухню входят Аня и Максим. Настроение у них, как всегда в последнее время, полностью полярное. Аня влетает с высоко поднятой головой, ее лицо сияет странной смесью обиды и превосходства. Максим за ней. Его плечи ссутулены, одна рука засунута в карман куртки, на лице мрачная решимость.

— Мам, — заявляет Аня, даже не поздоровавшись. — Насчет оплаты за семестр можешь не париться. Папа сказал, что все оплатит. Я с ним договорилась. Это на тебя он зол. Он не такой урод, как