Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

я уверенно, хотя сердце продолжает бешено колотиться. — Я проходила специализированные курсы по реставрации икон. Готова предоставить дипломы и портфолио. Главное не техника, а подход. В этой работе важное место занимает сохранение авторского слоя, минимальное вмешательство, научная обоснованность каждого этапа.

На том конце провода снова тишина. По всей видимости, он взвешивает мои слова.

— Икона… для меня не просто предмет искусства. Это память о семье. Рисковать я не готов.

— Я это прекрасно понимаю, Михаил Юрьевич. Именно поэтому я не предлагаю быструю и дешевую “реставрацию”. Я предлагаю кропотливую научную работу по ее спасению. Я могу приехать в любое удобное для вас время, провести предварительный осмотр с микроскопом и ультрафиолетовой лампой, и только потом мы примем решение, — продолжаю настаивать я, не желая отпускать столь ценного клиента.

Я слышу, как он задумчиво постукивает чем-то по столу.

— Вы уверены в своих силах? — его вопрос прямой, без церемоний.

— Я уверена в своих знаниях и в своих руках. А в своих силах… я буду уверена, когда увижу икону и составлю план работ. Но могу сказать одно: если я возьмусь, то отдам этому проекту все. Как и любой работе, которая этого заслуживает.

Пауза становится непозволительно долгой. Я почти не дышу. Внутри все клокочет от волнения, но я не позволяю эмоциям взять надо мной верх. Я уверена в своих возможностях, а значит, мой голос не может дрожать.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Приезжайте завтра в одиннадцать. Адрес скину смс. Осмотрите. Потом решим. И, Ольга…, — его голос становится жестче, — если что-то пойдет не так, если я увижу дилетантство, мы моментально прекращаем сотрудничество. И о какой-либо рекомендации от меня вы сможете забыть. Навсегда.

— Это справедливо, — соглашаюсь я. — До завтра, Михаил Юрьевич.

Вешаю трубку. Руки дрожат, но внутри непривычное, почти лихорадочное возбуждение. Это шанс. Огромный, пугающий, но шанс. Сложный заказ. Очень дорогой. Если все получится — это будут не просто деньги. Это будет рывок. Пропуск на другой уровень. Возможность финансировать свою жизнь не на остатки сбережений, а на профессиональные гонорары.

Я встаю с лавочки, беру в руки пакеты и иду домой. Страх еще здесь, он никуда не делся. Но теперь у него есть достойный соперник — решимость. Решимость выстоять. Не просто выжить, а победить. И начинается эта победа не в суде, а в мастерской, за столом, под яркой лампой, с кистью и скальпелем в руках. С тем самым, с которым мой муж думал, что я останусь. Вот только я не привыкла сдаваться при первой же сложности.

Мои дорогие! Поздравляю всех с Наступающим Новым годом! Пусть он принесет вам все, о чем вы мечатали. А я искренне желаю вам здоровья и благополучия. Берегите себя. Всех крепко обнимаю. Вы самые лучшие и достойны всего о чем мечтаете, не забывайте этого!

Глава 25

Оля

День выдался длинным. Утро и половину дня я провела, работая в своей мастерской над портретом из “Атриума”. Я сосредоточилась на проработке складок платья, которые нужно было не просто расчистить, но и деликатно укрепить осыпающийся красочный слой. Работа кропотливая, требующая полного погружения. Именно это и помогло мне на время забыть о нарастающем нервном напряжении от предстоящей вечерней встречи.

К пяти я откладываю инструменты, тщательно привожу себя в порядок. Снова деловой костюм, снова собранный вид. Только на этот раз я кладу в портфель не только планшет с портфолио, но и переносную ультрафиолетовую лампу, мощную лупу, набор зондов и весь свой профессиональный набор.

Адрес, присланный Михаилом Юрьевичем, находится в старинном отреставрированном особняке в центре города, недалеко от музея. Не пентхаус в стеклянной башне, а нечто основательное, с историей. Это уже о многом говорит.

Меня встречает сам хозяин. Михаил Юрьевич оказывается мужчиной лет сорока, с темными волосами, внимательными глазами цвета старого серебра и, на удивление, спортивного телосложения.

Он выглядит совершенно не таким, как я его себе представляла. Я думала, это будет мужчина за пятьдесят, с проседью, с небольшим животиком и в очках. Обычно так выглядят те, кто увлекается подобным искусством. Они прожили достаточно, чтобы увидеть красоту в старине. У них есть деньги на то, чтобы тратить их на подобные вещи.

Я еще раз оглядываю его с ног до головы, стараясь делать это аккуратно и не привлекать внимания к своему любопытству. На нем нет пиджака, только темно-синяя футболка и обычные голубые джинсы. Он выглядит не как пафосный коллекционер, а как архитектор. Как человек, который ценит суть, а не показной блеск. В его манерах спокойная уверенность и легкая, едва уловимая сдержанность. Он приветствует меня, но без холодности.

— Ольга Сергеевна, проходите. Спасибо, что нашли время.

Он проводит меня не в гостиную, а в кабинет, заставленный книгами и антикварными глобусами. В центре комнаты, на специальном столе с регулируемой высотой, под мягким светом софита, лежит икона.

Я замираю на пороге. Даже с расстояния в несколько метров видно, что работа предстоит титаническая. Темный, почти черный фон. Видны серьезные утраты, зияющие проплешины левкаса до самой доски, сеть глубоких кракелюр. Но в том, что сохранилось, угадывается рука хорошего, возможно, даже столичного мастера.

— Вот она, — говорит Михаил Юрьевич, наблюдая за моей реакцией. — Наследие прадеда. Чудом уцелела.

— Можно? — спрашиваю я, уже надевая тонкие хлопковые перчатки.

Он кивает.

Я подхожу, включаю свою УФ-лампу. Синеватый свет выхватывает из темноты более поздние записи, грубые ретуши, которые не видны при обычном свете. Беру лупу, осторожно, не касаясь поверхности, изучаю кракелюр. Он “живой”, не сквозной, что хорошо. Потом проверяю зондом на отслоение. В нескольких местах левкас звенит тревожно.

Михаил Юрьевич молча наблюдает, не мешая. Его молчание — не давление, а уважение к процессу.

— Предварительный вывод, — говорю я наконец, выключая лампу и откладывая инструменты. — Икона нуждается в комплексной реставрации. Первоочередные задачи: укрепление грунта и красочного слоя, устранение деформации доски, затем удаление поверхностных загрязнений и потемневшей олифы. Только после этого можно будет оценить сохранность авторской живописи и говорить о тонировках.

— Многие говорили, что авторского слоя уже нет. Что это поздняя, грубая запись.

— При ультрафиолете видно, что основные личные письма, то есть лицо, руки, переписаны сильно, возможно, в XIX веке. А вот одежда, фон там, под наслоениями, может сохраниться более ранняя живопись. Гарантий дать нельзя, но шанс есть. В любом случае,