Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

все доела, то какого черта ничего не сделала? Ты знала, что мама придет поздно! Знала, что она будет голодной! Ладно, тебе на меня наплевать, но о ней подумай! Она ради нас это все делает!

— Максим! — повышаю голос, и на этот раз он оборачивается, его глаза пылают. — Прекрати ее отчитывать. Ей не пять лет. Она все видит и знает.

— Но, мама…

— Максим, давай вернемся на кухню и сделаем яичницу.

Он тяжело вздыхает, бросает на нее последний гневный взгляд и следует за мной. На кухне я беру сковороду, но он решительно забирает ее у меня из рук.

— Я сам. Лучше сядь, отдохни немного. У тебя руки, наверное, уже не слушаются, после стольких часов работы. А еще лучше, иди полежи. У тебя, наверное, и спина отваливается.

— Это точно, но если лягу, то усну. Так что лучше с тобой посижу.

Он молча, ловкими движениями, разбивает яйца на раскаленную сковороду. Кухня мгновенно наполняется божественным ароматом. Мой желудок урчит в ответ, во рту появляется слюна. Пара минут, и передо мной стоит тарелка с пышной, золотистой яичницей. Он ставит вторую, для себя, и садится рядом.

— Мам, может, немного отдохнешь? — спрашивает он. — Денёк хотя бы.

— Обязательно отдохну, но как только мы встанем на ноги. А пока есть возможность заработать, надо за нее хвататься.

— Ты права, — кивает он с серьезным, почти взрослым пониманием. Я смотрю на него и вижу в нем взрослого мужчину, а не ребенка.

Мы едим в тишине, нарушаемой лишь стуком вилок. Пока не раздается звонок моего телефона. Резкий, настойчивый, режущий ночную тишину.

— Это кто посреди ночи? — хмурится Максим, затолкав в рот большую порцию.

Я уже знаю ответ. Вытаскиваю телефон из кармана. На экране имя, от которого все внутри сжимается в холодный комок. Денис.

Вздыхаю. Включаю запись, как велела адвокат. “Если нет возможности уйти от разговора, то записывайте его” — сказала мне как-то она.

Поднимаю трубку. Не говорю “алло”. Просто жду.

Его голос врывается в тишину кухни, ледяной и полный неконтролируемой ярости. Кажется, я слышу, как он сжимает трубку.

— Ты что, совсем спятила? Ты не имеешь права запрещать мне видеться с детьми!

Я смотрю на свою тарелку, на золотистую яичницу, которую приготовил мой сын. И отвечаю спокойно, почти обреченно:

— Я имею право оградить их от твоей лжи. И от твоей второй семьи.

В трубке повисает звенящая тишина. Такая густая, что, кажется, ее можно потрогать. Потом слышу его сдавленное, тяжелое дыхание.

— Оля, прекрати уже со мной воевать. У тебя все равно ничего не выйдет, — наконец выдает он, и в его голосе уже не просто злость, а что-то опасное, расчетливое.

— Я ни с кем не воюю, Денис. Это ты постоянно играешь со мной в какие-то войнушки.

— Хорошо. Раз так, то посмотрим, как ты будешь отбирать у меня детей со своими копейками. Я через суд добьюсь того, чтобы тебе запретили с ними видеться. Поняла меня?

Угроза висит в воздухе, тяжелая и отвратительная. Раньше такие слова парализовали бы меня страхом. Сейчас я чувствую лишь усталую пустоту и… странное отсутствие страха. Как будто я дошла до дна, и там уже нечего бояться.

Я медленно откусываю кусочек яичницы, пережевываю. Потом говорю, и мой голос звучит ровно, без тени страха.

— Удачи, Денис. Можешь надрываться сколько угодно. Но у тебя ничего не выйдет. Наши дети достаточно взрослые.

И вешаю трубку. Кладу телефон на стол и возвращаюсь к ужину, как будто только что говорила о погоде.

Максим смотрит на меня с неверием. Его вилка замерла на полпути ко рту. А на его лице, изможденном и усталом, медленно расползается широкая, почти мальчишеская улыбка.

— Нормально ты его так уделала, — с гордостью выдает он.

Я смотрю на него и впервые за этот долгий, бесконечный день чувствую, как уголки моих губ сами тянутся вверх в слабой, но настоящей улыбке.

— У меня нет сил, чтобы вести с ним пустые разговоры, — говорю я, отодвигая пустую тарелку. — Так что пусть он ведет их сам с собой.

Глава 29

Оля

Утром я открываю глаза, и первое, что чувствую, — это не свет за окном, а боль. Глухая, разлитая по всему телу. Кисти рук ломят, будто их сжимали в тисках всю ночь. Поясницу тянет так, что я с трудом переворачиваюсь на бок. Я чувствую себя не на свой возраст, а на все восемьдесят. Каждое движение дается с усилием.

С трудом поднимаюсь, надеваю халат и бреду на кухню, чтобы приготовить хоть какой-то завтрак. В коридоре тихо, детские комнаты закрыты. Надеюсь, они еще спят.

Но на кухне меня встречает Аня. Она стоит у окна, вполоборота, и пьет воду из стакана. Ее плечи напряжены.

— Доброе утро, — говорю я тихо, подходя к плите.

Она оборачивается. Ее лицо бледное, с синяками под глазами, на щеках разводы от слез.

— Ты поела? — спрашиваю я, доставая сковороду, а взгляд сам цепляется за все еще полную раковину посуды. Вчера нам с Максимом было не до нее. Мы поели и просто рухнули без сил.

— Нет. И не буду. Хватило вчерашнего концерта, — ее голос дрожит, но звучит он довольно вызывающе. — Раз уж я вас объедаю, то лучше обойдусь.

— Аня, не говори ерунды, — вздыхаю я, чувствуя, как боль в спине усиливается. — Максим так сказал, потому что устал. Мы оба пришли поздно, голодные и уставшие. Не переживай. Сейчас приготовим что-нибудь и вместе позавтракаем.

— Не переживай, — передразнивает она меня, и в ее глазах вспыхивает озлобленность. — Я лучше к отцу съезжу. И у него поем. У него всегда есть что поесть. И меня никто там за это не упрекнет.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках от усталости, от боли, от ее слов.

— Тебя не упрекали в том, что ты ешь. Максим лишь сказал о том, что хочет, чтобы ты немного нам помогала по дому. Он работает и учится, и ты это знаешь. Я тоже много работаю. Мы просто не успеваем еще и готовить. А тебе не десять лет.

— И что я, по-твоему, должна вам теперь прислуживать, если у меня пары заканчиваются раньше, чем у него?

— Ты меня не