Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

даже если авторский слой утрачен, задача остановить разрушение и привести памятник в экспозиционный вид, максимально сохранив все исторические слои, включая и поздние записи, как часть ее биографии.

Он слушает, скрестив руки на груди.

— Сроки? Стоимость?

— Сроки… при условии, что это будет моим основным проектом, сразу после завершения работы с картиной Андрея Петровича, — я делаю ударение на слове “основным”, — предварительно, от восьми до двенадцати месяцев. Это не быстрая работа. Стоимость будет складываться из материалов, исследований и почасовой ставки. Я подготовлю подробную смету после полной диагностики, включая рентгенографию, если вы разрешите. Предварительный диапазон…, — я называю цифру, от которой у меня самой слегка перехватывает дыхание. Это в несколько раз больше, чем гонорар от Андрея Петровича.

Михаил Юрьевич не моргнул и глазом. Он подходит к иконе, проводит рукой по воздуху над ее темной поверхностью, не касаясь.

— И вы рискнете взяться за нее, учитывая сложность и все риски? Вы же понимаете, что я не оставлю вас в покое, если вы что-то испортите?

— Я все понимаю и осознаю все риски, — уверенно произношу, хотя внутри есть легкая дрожь. Работа действительно очень и очень сложная, но я не могу от нее отказаться только из-за страха.

— Значит, восемь месяцев… Доверить семейную реликвию на восемь месяцев человеку, с которым я знаком час… Это большой риск, Ольга Сергеевна.

— Понимаю. Вы можете запросить рекомендации у Андрея Петровича, изучить мое портфолио, дипломы. Я готова работать под периодическим вашим контролем, предоставлять фотоотчеты на каждом этапе. Предоставить вам доступ в мою мастерскую, в любое время моего нахождения там. Вы можете приходить хоть каждый час, если это не будет сказываться на моей работе. Но главная гарантия — это сам объект. Если я сделаю что-то непрофессионально, это будет видно сразу. И работа остановится. Для меня репутация дороже.

Он поворачивается ко мне, его серебристый взгляд изучающий.

— Почему вы так хотите взяться именно за эту сложную работу? У вас же есть выгодный заказ от Петровича.

Вопрос неожиданный и точный.

— Проект Андрея Петровича важен для меня. Но эта икона…, — я смотрю на темный лик, — это вызов. Профессиональный. А в моей ситуации…, — я осторожно подбираю слова, не желая вдаваться в личное, — жизненные обстоятельства требуют больших усилий. И рискованных решений. Этот заказ мог бы стать таким решением.

Я не говорю про то, что мне необходимы деньги, но он, кажется, понимает. Его лицо не выражает ни жалости, ни снисхождения.

— Вы говорите как человек, который знает цену и труду, и предмету, — медленно произносит он. — И, что важно, не сыплет обещаниями, а говорит о проблемах.

Он молча смотрит на икону, потом на меня.

— Хорошо. Я согласен поработать с вами. Под моим контролем, с четким графиком отчетности. Готовьте контракт и смету. Я изучу ваши документы. И… давайте начнем с диагностики. Сделаем рентген. Я договорюсь в реставрационном центре при музее.

Облегчение, острое и сладкое, разливается по мне. Но я держусь.

— Спасибо за доверие, Михаил Юрьевич. Я не подведу.

— Верю, — коротко кивает он. — Иначе бы не соглашался.

Когда мы заканчиваем с обсуждением организационных деталей, он вдруг спрашивает:

— У вас же уже есть один крупный проект. Почему решили взять еще? Это отнимает колоссальное количество времени и сил. Можно было выбрать что-то полегче.

Я останавливаюсь в дверях кабинета и оборачиваюсь. Прямой взгляд в его серебристые глаза.

— Потому что жизнь иногда требует больших усилий, Михаил Юрьевич. И выбор часто стоит не между “легко” и “сложно”, а между “сдаться” и “продолжать бороться”. Я выбираю — бороться. И для этого мне нужны серьезные инструменты. Эта работа — одна из них.

Он смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом, а потом едва заметно кивает, как будто ставя на мне внутренний гриф “одобрено”.

— Тогда удачи вам в борьбе, Ольга Сергеевна. Жду ваших документов.

Я выхожу на улицу. В портфеле лежит блокнот с первыми пометками по иконе и чувство твердой, тяжелой, но желанной ответственности. Я не просто нашла способ оплатить учебу детей. Я, кажется, нашла способ взлететь так высоко, как только можно мечтать.

— Готовься, Волков. Это только начало. И я еще докажу, что смогу сделать все, о чем мечтаю.

Глава 26

Оля

Дни сливаются в одно непрерывное, напряженное движение. Мой мир сузился до двух точек: мастерской с портретом молодой женщины и кабинета Михаила Юрьевича, где на специальном столе под суровым взглядом хозяина лежит темная икона.

Днем работа на Андрея Петровича. Это относительно “светлая” часть. Портрет начинает оживать. После расчистки фона уже проступил не просто ультрамарин, а глубокая, бархатистая синева, на которой лицо девушки кажется еще более хрупким и светлым.

Я укрепляю красочный слой на щеках, где сеть кракелюр особенно густа. Это монотонная, почти медитативная работа тончайшей кисточкой, под лупой я ввожу укрепляющий состав в каждую микротрещинку. В эти часы я могу почти не думать. Только чувствовать текстуру холста, упругость кисти, медленное, но верное возвращение картины к жизни.

А потом ночь. Или поздний вечер, когда я не возвращаюсь в мастерскую. Не еду домой, а еду обратно, в центр, в особняк Михаила Юрьевича. Все же он отказался увозить ее в мою мастерскую. По договоренности у меня есть свой ключ и полная свобода в нерабочие часы.

Работа над иконой — это другая вселенная. Тут не медитация, а концентрация, граничащая с трансом. Первые недели ушли только на диагностику. Рентген подтвердил мои предположения: под толстыми записями XIX века кое-где угадываются изящные, уверенные линии первоначального рисунка. Это как услышать слабый, но чистый голос сквозь гул толпы.

Теперь я начинаю этап укрепления. Это самая ответственная часть. Одно неверное движение, чуть более жидкий или густой раствор, и можно навредить непоправимо. Свет лампы падает узким лучом. В тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на камине, я забываю обо всем.

Здесь нет Дениса. Нет суда. Нет предательства Ирины или обидных слов Ани. Есть только я, доска, микроскоп и крошечный участок левкаса, который нужно спасти. Каждый спасенный квадратный сантиметр — это победа. Маленькая, но реальная. Здесь я не беспомощная жертва. Здесь я хирург, спасающий жизнь. Здесь я контролирую процесс.

Именно в таком состоянии, глубокой ночью, когда за окнами давно погасли огни, а моя спина гудит от напряжения, телефон на столе тихо вибрирует. Я