Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

на визгливую ноту. — Почему я должна страдать из-за ваших разборок?! Он мой отец! Он зовет! Я хочу поехать! У тебя же нет денег нас даже в кино сводить, а он предлагает отличные выходные! Ты просто мстишь! Мстишь мне и ему за то, что у тебя самой личная жизнь провалилась!

Каждое ее слово как удар ножом. Особенно последнее. “Провалилась”. Да. Именно так, наверное, она это и видит. Не как предательство со стороны отца, а как мой личный провал. Неспособность удержать мужа. И теперь я, злая и несчастная, мщу всем вокруг.

Я не отвечаю. Я просто смотрю на нее. На свою дочь, над кроваткой, которой не спала ночами, которую учила ходить, читать, которой отдавала все самое лучшее, что у меня было. И сейчас вижу в ее глазах не любовь, а обвинение и желание сбежать к тому, кто предлагает бассейн.

Ее крик повисает в тихой мастерской, искажаясь в странном эхо. Она ждет моей реакции, слез, крика в ответ, уговоров. Но я молчу. Это молчание, кажется, злит ее еще больше.

— Ненавижу тебя! — выкрикивает она в итоге, и в этом слове столько несправедливой боли, что у меня сжимается сердце. — Ненавижу эту твою гордость и твои дурацкие картины! — она делает два шага вперед, к моему столу. Ее рука взмывает вверх, но я встаю между ней и картиной, которая стоит дороже, чем наши жизни вместе взятые, и не позволяю ей завершить начатое.

— Не смей переходить черту! — мой голос гремит с опасной ноткой.

Она разворачивается и выбегает, хлопнув дверью с такой силой, что на столе вздрагивает баночка с растворителем.

Я остаюсь сидеть. Долго. Смотрю на картину, которая только что дарила мне умиротворение. Теперь она кажется холодной и далекой. Аня ушла. Не физически. Она убежит к подруге или запрется у себя. Но та Аня, которая была моей маленькой девочкой, кажется, только что сделала свой выбор.

Тишина, которая раньше была целительной, теперь давит. Ярость ушла, оставив после себя горькую, усталую пустоту. Он и его деньги снова оказались сильнее. Поездка на выходные вместо мрачных разговоров о разводе. Бассейн вместо экономии.

Я медленно встаю, подхожу к окну. На улице темно. Где-то там моя дочь, которой больно, и которая считает, что виновата в этом я. Я закрываю глаза.

— Держись, — шепчу я в тишину кабинета. — Терпи. Как терпит эта картина. Слой за слоем. Боль за болью. Рано или поздно проступит правда.

Но сейчас в это верится с трудом. С огромным трудом.

Глава 28

Оля

Часы на стене в мастерской Михаила Юрьевича показывают далеко за полночь, когда я наконец-то выпрямляю спину с характерным, болезненным хрустом. Руки слегка дрожат от часов кропотливой работы с микроскопом, пока я упаковываю инструменты в кейс.

Каждый палец ноет, каждая мышца напоминает о себе. Но в этой усталости есть странное удовлетворение. Сегодня удалось закрепить еще один сложный участок левкаса на полях иконы, где угроза осыпания была особенно велика. Еще один шаг.

— Нужно немного потерпеть, — повторяю я про себя, как мантру, пока плетусь по ночному, почти безлюдному городу. — Две хорошо оплачиваемые работы. У Андрея Петровича все идет по плану. Икона… икона, если все получится, выведет меня на новый уровень. Тогда я уверенно смогу встать на ноги. Не просто выживать, а жить. Содержать детей. Платить адвокату. Не бояться каждого счета.

Ключ с трудом входит в замок. Поворачиваю. Теплый, знакомый запах дома ударяет в нос. Смесь старой мебели, кофе и чего-то неуловимо родного. Тело мгновенно расслабляется, и появляется единственное желание — рухнуть на кровать и провалиться в небытие. Но желудок, пустой с самого утра, пронзительно и невежливо напоминает о себе. Я почти ничего не ела, настолько была погружена в работу.

Раздеваюсь, вешаю пуховик и бреду на кухню. В раковине гора грязной посуды. Тарелки, чашки, ложки. Дети, видимо, ужинали. Ладно. Не сейчас. Оставлю на завтра.

Открываю холодильник. Холодный свет выхватывает почти пустые полки. Нахожу пластиковый контейнер, в котором с утра оставался рис с овощами. Открываю его. И замираю.

Там, на дне, лежит буквально одна ложка риса и пара сморщенных горошин. Судя по-всему, кому-то просто было лень его мыть.

Я закрываю глаза, прижимая веки пальцами. Глупая, детская обида и бессильная ярость подкатывают комом к горлу. Хочется зарыдать. Не из-за риса, не из-за посуды в раковине, а из-за другого.

Из-за несправедливости, из-за усталости, из-за того, что в собственном доме не можешь найти еды после пятнадцатичасового рабочего дня. Но слез нет. Они, кажется, высохли где-то внутри. Я просто стою и дышу, сжимая холодный пластик в руке.

В этот момент слышу тихий щелчок входной двери. Выглядываю в коридор. Максим, стараясь не шуметь, снимает кроссовки. Потом поворачивается, видит меня, и его лицо отражает удивление.

— Мам? А ты чего не спишь? Ночь на дворе. С каких пор ты ешь по ночам? — голос у него усталый, но в нем слышится забота. Смотрю на него, потом на посуду в раковине. Он так же, как и я, только вернулся домой. Значит, Аня. Вздыхаю.

— Я только пришла. Хотела поесть, а оказывается, что есть нечего.

— В смысле “нечего”? — он хмурится, подходя ближе. — Утром же еще полный контейнер стоял. И суп был.

Я молча протягиваю ему контейнер. Он заглядывает внутрь и его глаза округляются.

— Да ладно?! Она серьезно?

— Ты о чем?

— Об Ане, — его голос становится жестче. — Она спит?

— Не знаю. Максим, что такое?

— Да ничего, — бормочет он, но его лицо говорит об обратном. Он размашистым шагом направляется к комнате Ани.

Я, словно во сне, медленно иду за ним, слишком уставшая, чтобы что-то понимать или останавливать. Не успеваю дойти, как из-за закрытой двери раздается его низкий, громовой бас:

— Ты че, совсем охренела?!

— Не ори на меня! — тут же слышится взвизгивающий голос Ани.

— Я тебя спрашиваю, че за эгоизм? У тебя совесть есть?

— Максим, — слабо зову я, касаясь его плеча. Но он сбрасывает мою руку, не отрываясь от сестры.

— Я с тобой разговариваю! Тебе сколько лет? Мама впахивает день и ночь, чтобы обеспечить твое существование, а ты сидишь весь день дома и пожрать не можешь приготовить? Да хрен с ним приготовить! В магазин что-ли сложно сходить? Если ты