Второй шанс для мачехи-визажиста - Диана Маш

Пока бабка Радомира в тишине доедала свою порцию супа, мальчишки молчали. Однако стоило ей отложить ложку, как они снова разговорились. Правда, уже не так громко, как прежде.

— Мы голодные, не наелись!— Хотим еще!

Старуха перевела на Мирославу выжидающий взгляд. Девушка помрачнела.

— Еды больше нет, — отчеканила она, уставившись свекрови прямо в глаза. — Ужин был только на нас троих. В другой раз предупреждайте о приходе заранее. Мы не ждали гостей.

Дети её слушать не желали. Ум короток, страх перед дядькой быстро забылся. Они заколотили по столу деревянными ложками и, заливаясь фальшивыми слезами, заверещали.

Не выдержав, Зима ударил кулаком по столешнице. По избе разнёсся грохот. Под его тяжёлым взглядом плач постепенно стих, сначала перейдя во всхлипывание и наконец прекратившись вовсе. Повисла звенящая тишина.

Ерзая на лавке, бабка Радомира попыталась сгладить неловкость:

— Зимушка, не серчай ты на них. Я как возвернусь, велю их отцу с ними поговорить, образумить как надо... — её голос звучал виновато, но глаза бегали по сторонам. — Однако ж, Зимушка, еды и правда маловато, никто не наелся. Может, пусть жинка твоя новая сварит ещё немного? Я бы подсобила...

Мирослава едва сдержалась, чтобы не разразиться злым смехом. Пришлось сжать зубы. Вмешиваться она не собиралась. Муж давно уже не маленький, ему её помощь не нужна. Пусть сам разбирается со своей матерью.

Зима холодно усмехнулся.

— Матушка, уж месяц минул, как я со службы воротился. Думаешь, на меня серебро, как снег, с неба сыплется? Взгляни на нашу захудалую избёнку, на ложки и миски битые. Аль ты по горстке мяса в супе судишь, что я охотой добыл? Так вы его и доели. Всё вам мало? Что ж ты мне делать прикажешь? По миру с протянутой рукой заради вас пойти?

Чем больше он говорил, тем ниже опускала голову старуха.

Под ежедневные причитания невестки бабка Радомира и сама понемногу уверилась, что у старшего сына водится серебро и живёт он не в пример лучше. Теперь же, услышав его горькие слова, увидев побитую утварь и убогую избу, она ощутила укол вины — той самой, что терзал её всякий раз, когда она слишком явно становилась на сторону младшего сына.

Тяжело вздохнув, она поднялась из-за стола, оделась и потянула детей к выходу.

— Зимушка... это я виновата. Прости, коли можешь, и не серчай. Пойдём мы. Стемнело давно, пора нам уже до дому.

Глава 37. Я тебе верю

Свекровь с детьми ушла, а Мирослава, отложив посуду, всё сидела на лавке, уставившись на три выскобленные дочиста миски. На сердце у девушки лежала тяжесть из клубка легкой обиды и разочарования. Она никогда не считала себя жадной, но и бедной никогда не была. А тут, едва деньги нашлись, купили продуктов, приготовили вкусную еду — а в итоге почти всё уплыло в чужие рты. И слова против не скажи: сразу в неуважении к новой родне обвинят. А ведь это они… неблагодарные.

Крох, чувствуя настроение мамки, прижался к её боку и уткнулся носиком в рукав. Обняв малыша, Мирослава погладила его по взлохмаченным волосам.

— Ничего, Крошик, — прошептала она после небольшой паузы. — Бабка Зарьяна мне вчера клюквы сушёной целый мешок дала. Я завтра тебе пирог испеку — сладкий, румяный, пальчики оближешь.

Малыш поднял на неё доверчивый взгляд и улыбнулся. В ясных глазах уже понемногу таяла прежняя настороженность.

Глядя на расстроенную жену и сына, Зима хотел было что-то сказать, но из-за переполнявшего его чувства вины слова утешения застряли в горле. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола.

— Кроха бы умыть перед сном. Схожу за водицей.

Мирослава не отозвалась. Не было сил — ни физических, ни душевных. Взяв вёдра, Зима вышел за дверь.

Стоило им с ребёнком остаться одним, Мирослава прикрыла глаза, задумавшись.

Как же сложно привыкнуть к этому новому миру с его порядками. Всё здесь было не таким, как она привыкла: родная мать легко предаёт старшего сына ради младшего, брат продаёт сестру за горсть серебра, соседи готовы осудить за то, что не раскрываешь объятия наглым нахлебникам.

Впрочем, были тут и добрые люди. Такие, как бабка Зарьяна, Лада, Малаша, Крива. Даже Отрада — незнакомая пока, но уже вселяющая надежду. Зима — суровый, немногословный, но готовый защищать и заботиться. И Крох — маленький, беззащитный, доверившийся ей всем сердцем.

В конце концов Мирослава немного оттаяла. Вода, принесённая Зимой, уже согрелась у печи. Заполнив до краёв новую деревянную ванночку, девушка посадила в неё Кроха и принялась мыть. Тщательно, используя новое хвойное мыло, чей запах — в отличие от прошлых её экспериментов — сразу же пришёлся ребёнку по душе.

Вдоволь наплескавшись, Крох, пока Мирослава сушила ему волосы холщовой тряпицей, начал клевать носом. Едва она закончила, Зима подхватил сына на руки и уложил на лавку. Стоило голове малыша коснуться меха, как он сладко засопел.

Слив остатки воды из вёдер в большую лохань, Мирослава решила помыться сама. Вода была горячей, из-за мыла пахла ароматными смолами. Вместе с грязью из тела девушки уходило и сковывавшее его напряжение.

Когда она, чистая, в мужниной рубахе, вышла из-за занавески, лучина уже догорела. В избе царил густой мрак. Крох тихонько посапывал. Зима сидел у печи, задумчиво глядя в пол.

Девушка, стараясь не шуметь, направилась к своему спальному месту. Однако едва поравнялась с мужем, как ловкие пальцы ухватили её за запястье.

— Мира… — раздался в тишине глухой голос Зимы.

Он хотел продолжить, но сосредоточиться мешал исходивший от жены свежий хвойный аромат. Хотелось затянуть её в свои объятия, зарыться лицом в видневшуюся в вороте рубахи выемку между плечом и шеей и шумно вдохнуть.

Судорожно сглотнув, мужчина резко тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

— Ты не серчай на меня. Мать… она не со зла. Просто слабая. Всегда такой была. — Он замолчал, подбирая слова. — Меня она тоже любит. Только по-своему. Криво как-то.

В темноте Мирослава не видела его лица, только чувствовала тепло рук на своём запястье. Кожу в этом месте слегка покалывало, в животе будто разрастался тёплый ком. Хрипота в мужском голосе, словно лёгкое пёрышко, щекотала всё внутри.

— Я не сержусь, — шёпотом ответила она. — Вернее, сержусь, но не на тебя. И даже не на твою мать. А на то, как всё здесь устроено. Что чужой добротой можно пользоваться себе в угоду и никто тебя не