Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

время снова всё исправить. Я был так же измотан, как и она, и теперь ничто не помешает мне наконец обрести покой. Наша сделка тлела между нами, её остатки висели в пространстве, там, где соприкасалась наша кожа, а под её кожей пульсировала кровь — живая, но уже связанная этой смертельной сделкой.

— Закрой глаза, Астория. — Она сделала это без колебаний, и я позволил магии течь между нами, сплетая маскировку, которая понадобится ей в путешествии. Следы магии в этом мире имели пределы. Мог ли я одним щелчком пальцев перенести нас за дверь к новому месту назначения? Безусловно. Но в этом было куда меньше удовлетворения.

Изменить ее личность было несложно, и одним тонким изменением я состарил нас обоих. В сто сорок шесть лет Астория наконец выглядела как приличная пожилая дама, хотя на ней все еще были ее выцветшие джинсы с рваными коленями, фиолетовая толстовка и кеды. Это заставило меня тихо усмехнуться про себя. Она была очаровательна, сама того не осознавая.

— Давай, — сказал я, мой голос был легок от веселья. — Повернись и открой глаза.

Когда она открыла глаза, ее руки взметнулись ко рту, скрывая реакцию, которую я запомню навсегда. Момент, когда Астория Девлин Темпест наконец постарела. Её эмоции сменялись так быстро, что я едва успевал их уловить, а затем ее глаза встретились в зеркале с моими. В следующий миг они переместились на мою фигуру.

Теперь мы были примерно одного возраста, около семидесяти трех, хотя я мало изменился, будучи всё в тех же джинсах, кремовом свитере и темных кожаных ботинках, которые надел этим утром. Мои темные волосы теперь были серебристо-седыми, зачесаны за уши, а на лице виднелась легкая щетина. Она впитала всё это, все изменения нашей внешности, прежде чем я заметил слезу, скользящую по ее морщинистой щеке.

Астория все еще была красива. Завораживающая. Ее огненно-рыжие локоны смягчились до светящейся белизны, но ее щеки все еще розовели под моим взглядом. Ее лишили старения, которого она заслуживала, пока она наблюдала, как те, кого она любила, стареют и умирают, проживая тысячи жизней. Семьдесят лет были ничем по сравнению с ее истинным возрастом, но у нее никогда не было привилегии видеть, как ее кожа морщится, позволить времени догнать ее.

Теперь морщины проявились от того количества улыбок, которыми она делилась, и цвет ушел из ее волос, серебряными нитями олицетворяя мудрость. Мерцающие паутинки, обрамляющие ее нежное лицо.

Шок утих, когда она начала тереть морщины на щеках, слезы падали будто звезды. Я не мог остановить себя. Я протянул руки и мягко опустил их ей на плечи, безмолвно предлагая утешающее прикосновение.

Слова застряли в горле, ведь мне нечего было ей предложить. Не было ничего, что я мог бы сделать, чтобы облегчить тяжесть того, через что она прошла. Астория заслуживала увидеть, что время украло у нее. Я задался вопросом, почему не показал ей этого раньше. Если бы я показал ей это, начала бы она раньше искать лекарство от своей болезни?

Я не намеревался причинять ей вред или расстраивать ее, хотя я ощутил странное колющее чувство, когда потекли ее слезы. Но правда была в том, что это было неизбежно. Старение было привилегией, которой у Астории никогда не было, и я был полон решимости вернуть его ей.

Ради нее.

И что ужасно, ради себя.

— Это лучшее, что ты мог сделать?

Ее огонь, к которому я так привык, снова вспыхнул, мерцая в изумрудных глазах, и я не мог не улыбнуться.

— В такие ограниченные сроки… — Я поднял руки в притворном извинении.

— М-м-м.

Ее слезы исчезли так же быстро, как и появились, сменившись свирепым взглядом, который мог прожечь камень. Она изучала свое отражение в зеркале, и я чувствовал, как под ее кожей закипает раздражение.

— Морщины и мешки под глазами тебе идут, — съязвил я.

— Если бы у тебя было сердце, я бы вонзила в него нож.

Я склонил голову набок.

— Если бы у меня было сердце, я бы сам предложил тебе клинок. — Я провел рукой по волосам, движение было одновременно небрежным и обдуманным, привлекая ее внимание. Она бормотала проклятия под нос. Этот звук вызвал улыбку на моих губах.

Уголки моего рта приподнялись.

— Жена, идем?

Я проигнорировал ее протест и взял за руку, ведя обратно по проходу. Она замешкалась, когда мы проходили мимо Филлипса и Смита: они оба храпели, их головы склонились к груди, как будто карикатуры на некомпетентных полицейских.

— Это ты сделал?

— Я, — ответил я, потому что не было нужды лгать. Мы дошли до ее ряда. Бретт тоже был без сознания, телефон все еще был зажат в его безвольной руке. — Хочешь, я разбужу их? — спросил я, вынимая устройство из пальцев Бретта.

— Нет.

Я отпустил ее руку, чтобы достать ее сумки с верхней полки, а она потерла ладони о джинсы, словно пыталась стереть раздражение, нарастающее под кожей.

Он наслаждается этим. Заставляет меня чувствовать себя неловко. Вот почему он выбрал эту маскировку. Морщинистые руки. Хромота. Даже моя толстовка пахнет нафталином.

Возможно.

— К нашим местам, — сказал я вслух.

Мы медленно двинулись к первому классу — наши места пустовали, ожидая нас. Она пыталась не пялиться и не выглядеть впечатленной, но, как всегда, с треском провалилась.

— Осталось всего три часа, — сказал я, садясь рядом с ней.

— А потом что? — Она села у окна, её взгляд уже устремился к облакам, пока я убирал ее сумку.

Я разблокировал телефон Бретта и открыл статью, от которой она сбежала.

— Скоро они обнаружат, что Элизабет Родс не существует, — небрежно сказал я.

— И Астории Темпест тоже не существует, — огрызнулась она.

Я фыркнул и повернулся к ней с широко раскрытыми глазами. Ее стыд расцвел, горячий и хрупкий. Я чувствовал, как он ползет под ее кожей.

Он видит меня насквозь. Словно я стекло. Словно я слабая. Ненавижу это.

— Так лучше, — добавила она, на этот раз вслух. Пытаясь покрыть свой страх логикой, она подперла рукой подбородок, глядя на солнце, льющее золото на облака.

— Правда? — спросил я. — У Реджины могут быть другие мысли. Ее дети. Ее муж…

— Это был несчастный случай.

— Нет, Астория. — Я позволил ее имени повиснуть в пространстве между нами. — У несчастных случаев нет причины. У тебя же была и причина, и намерение. — Потянувшись к ее руке, я провел большим пальцем по тыльной стороне ее кисти. Она вздрогнула, не от страха, а от самого унижения быть тронутой так нежно. — Это было преднамеренно, — сказал я