Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве - Юлий Люцифер

— Но со временем стало хуже, — продолжила Иара. — Род Морвейнов начал платить за удержание Предела собственным телом. Не только силой. Наследием. Тем, что передавалось от отца к сыну вместе с властью над замком.

— Лицо, — сказала я.

— Да.

— И если раньше первая ночь просто связывала женщину с Пределом, то теперь она должна еще и пережить встречу с этим… наследством.

— Да.

— И если не переживает, связь становится проломом.

— Да.

Три да подряд.

Как удары.

Я опустилась обратно в кресло.

— Значит, никакого проклятия первой ночи в том виде, в каком о нем говорят, не существует. Есть проклятие рода. А первая ночь — просто момент, когда оно встречается с чужой кровью.

— Именно.

— Тогда почему ваш север до сих пор называет это так, будто проклята женщина?

Впервые за разговор в лице Иары мелькнуло что-то очень похожее на усталую злость.

— Потому что так удобнее тем, кто выжил за счет этой системы.

Я смотрела на нее и понимала: вот оно. Самое мерзкое.

Не чудовища.

Не маски.

Не даже письма из столицы.

Самое мерзкое — когда десятилетиями, веками ужас распределяют так, чтобы его было удобно нести не тем, кто его породил.

— А Каэль? — спросила я. — Он сам считает это правом или проклятием?

Она чуть нахмурилась.

— Вы правда еще не поняли?

Я горько усмехнулась.

— Я уже поняла, что он не выглядит человеком, который радуется любому из своих титулов. Но мне нужно не впечатление. Мне нужно слово.

Иара посмотрела на меня прямо.

— Он считает это виной.

Вот и все.

Одним словом.

И в груди неприятно заныло что-то живое и ненужное.

Я отвела взгляд.

— Прекрасно. Еще хуже, чем я думала.

— Почему хуже?

— Потому что с человеком, который наслаждается властью, все проще. Его можно ненавидеть прямо и без остатков. А с тем, кто считает ее виной, все сразу превращается в какой-то кривой узел.

Иара кивнула, будто именно такого вывода и ждала.

— Да.

— Это раздражает.

— Да.

— Вы сегодня подозрительно со мной согласны.

— Потому что до ночи осталось мало времени.

Снаружи колокол ударил один раз.

Негромко.

Но мы обе поняли: час закончился.

— Пора, — сказала Иара.

Я взяла серебряный якорь из футляра. Металл оказался холодным. Темная капля — теплой.

Это мне не понравилось с самого начала.

— Если я решу развернуться на полпути? — спросила я.

— Не решите.

— А если все-таки?

— Тогда милорд не станет вас удерживать силой до часовни.

Я посмотрела на нее с недоверием.

— Правда?

— До часовни — нет.

Очень смешно.

Мы шли туда молча.

Через галерею портретов, мимо окна с видом на северную стену, вниз по узкой лестнице, где воздух становился холоднее с каждым пролетом. Здесь замок уже не притворялся жилым. Здесь чувствовалось его настоящее тело: толстый камень, старые швы, тьма, которую не до конца побеждал свет ламп.

Часовня оказалась ниже первого подземного яруса.

Не церковь. Не храм. Скорее внутренний орган замка, которому зачем-то придали форму святилища.

Черная дверь с шипованным знаком была уже приоткрыта.

Изнутри шел свет.

Не теплый. Белый. Почти лунный.

Каэль ждал внутри.

Без плаща.

В черной рубашке и темном жилете. На столе у стены лежали перчатки, а рядом — моя ненавистная знакомая вещь: маска не на месте не была, значит, пока еще правила держались.

Часовня была именно такой, как в видении: круглая, холодная, с каменным полом, исчерченным старым узором. Только вживую она казалась меньше — и опаснее. На полу по кругу шли тонкие канавки, в которых когда-то, видимо, жгли соль, масло или что-то хуже. По стенам — ниши со свечами, но пламя в них не дрожало. Будто здесь не было воздуха.

Я остановилась на пороге.

— Очень уютно, — сказала я. — Сразу хочется либо исповедоваться, либо бежать.

— Второе разумнее, — ответил Каэль.

Я вскинула брови.

— И вы это говорите в собственной часовне?

— Да.

Он указал на каменную скамью у стены.

— Садись.

— Опять.

— Сейчас это не приказ. Ты можешь уйти.

Я не села.

— Если уйду, вы расскажете все остальное без меня?

— Нет.

— Тогда какой это выбор?

— Честный.

Ненавижу.

Ненавижу, когда он так делает.

Я все-таки села.

Не потому, что он прав. Потому, что стоять на пороге и делать вид, будто у меня еще есть иллюзия обычной жизни, уже было даже не смешно.

Иара осталась у двери.

Каэль — напротив, по другую сторону круга.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом я нарушила тишину первой:

— Начинайте с вашего отца.

Он не вздрогнул.

Но в часовне как будто стало еще холоднее.

— Мой отец, — сказал Каэль, — был человеком, который слишком долго удерживал Предел без помощи. После смерти своей сестры… Северайн… он перестал доверять короне, жрецам и любым ритуалам, где требовалась чужая кровь. Начал держать трещину на себе. Годами.

Я сжала в пальцах якорь. Темная капля нагрелась сильнее.

— И что это с ним сделало?

— Сначала — озлобило. Потом — изменило. Потом — почти стерло.

— В каком смысле «изменило»?

Он медленно поднял руку и коснулся края маски.

Не снял.

Просто коснулся.

— Наследство рода — не шрам и не уродство, Элиана. Это способ, которым Предел начинает смотреть через человека обратно.

По позвоночнику прошла ледяная игла.

— То есть лицо меняется не само по себе. Это… окно?

— Да.

— И если смотреть слишком долго…

— Можно увидеть больше, чем способен выдержать обычный разум.

Я перевела взгляд на каменный пол круга.

— Ваш отец сошел с ума?

— Нет, — ответил Каэль. — Это было бы милосерднее. Он остался в себе достаточно, чтобы понимать, что делает, когда начал использовать право первой ночи не как привязку, а как способ распределять свою вину по чужим телам.

Я резко подняла голову.

— Что?

Голос сорвался сам.

— Он начал приводить женщин в круг чаще, чем было нужно, — продолжил Каэль. — Не по требованию Предела. По требованию собственной слабости. Корона закрывала глаза, потому что им было выгодно, чтобы север продолжал держаться. Церковь называла это священной необходимостью. Двор — древней жестокостью Морвейнов. Так право превратилось в легенду о чудовище, которому положена каждая невеста.

Я почувствовала, как пальцы вцепились в якорь до боли.

— И вы… выросли в этом?

— Да.

— И никто не остановил его?

— Северайн пыталась. Потом мать. Потом я.

— Вашу мать он тоже…

Я не договорила.

Не смогла.

Каэль молчал так долго, что ответ стал очевиден раньше слов.

— Нет, — сказал он наконец. — Но она умерла от того, что пыталась удержать его после.

Часовня давила.

Не стенами.

Историей.

Я сидела, глядя на человека в белой маске, и впервые понимала