Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Петя, вы способны на изуверство? — строго спрашивает Анна.

— Я? — теряется он. — Да что вы такое говорите!

— А что способно превратить чистоплюя в палача?

— Месть, Аня, — вдруг произносит Голубев. — Месть и горе. Когда с человеком случается нечто страшное, он на время теряет способность жалеть других. У вас же четко указано: орудие — гнев.

А он, оказывается, всë это время подслушивал. И ведь притворялся, что занят!

— Ну допустим, — соглашается она с некоторым сомнением. — И как нам узнать, какое горе приключилось с Курицыным накануне убийства в поезде?

— Анна Владимировна, тут еще одна строчка, — напоминает Петя.

— Утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А, — читает она. — Вот те и на! Это что же, Курицына таким образом убивать обучали? А он просто так взял и согласился?

— Гнев, месть,— скрипуче настаивает на своем Голубев.

— На кого, за кого? — сердится она. — Тут больше ничего нет! Петя, отнесите эту бумажку Началовой, будьте другом. Пусть приложит к расшифровке по Ивановой…

— Спасибо! — он восторженно вылетает из мастерской.

— Никогда мне не понять людей, — жалуется Анна. — Вот жил себе учитель, попал на каторгу, но не слишком озлобился. А потом — бац! — пар, яд… Впрочем, это всë не мое дело, — обрывает она себя. — Пусть у сыщиков голова болит.

— Всë же не агнец божий, — возражает Голубев. — С каторги бежал, и не однажды, а добрякам оттуда не вырваться. Фëдора нашего застрелил.

— Застрелил Фëдора, отменный стрелок, к чему же «Гигиея»? — хватается она за голову. — Нажал на курок — и в сердце…

Она нервно берется за документы по ликографу, но никак не может сосредоточиться.

* * *

С этой минуты весь день идет наперекосяк. Бардасов забирает Анну к Нарвской заставе, где взорвался пар-экипаж. Полиции требуется понять, отчего — из-за бомбы или неисправности.

Анна покорно едет на место преступления, а мысли всë равно крутятся вокруг Курицына: месть, гнев, исцеление, обучение… Что бы с ним ни случилось, ясно одно: богадельня охотно пожертвовала непослушной Ивановой, чтобы окончательно разрушить последние устои щепетильного танцора. А они там тонко работают, надо отдать должное…

Вечно туманная от фабричной пыли улица напоминает растревоженный муравейник. Рабочие толпятся, вытесняемые городовыми. А вокруг — серое море шинелей. Жандармы.

— От Архарова? — грубо осаждает их один из них. — Разворачивайтесь, уголовный сыск нам не нужен! Это дело политическое!

И не успевает Анна обрадоваться, что можно возвращаться в контору, как Бардасов кричит в ответ:

— И механик вам не нужен?

— Думаете, у нас своих нет?

— Таких — нет. Госпожа Аристова собственной персоной.

Между прочим, она вполне бы обошлась без этакого представления. Однако жандарм задумывается.

— Ну-ка, сударыня, прямо с места, где стоите, что скажете?

— Взрыв, — неохотно отвечает она.

— Отчего так уверены?

— А вон как землю разворотило, — она указывает на воронку, вокруг которой раскиданы обломки пар-экипажа. — Края оплавлены, а булыжник разбросан лучеобразно. Пар рвется вверх и в стороны, он бы не бил в мостовую с такой силой. А вон там лежит предохранительный клапан, сорван, но целый.

— Прошу за мной, — командует жандарм.

И она покорно опускается на корточки, осматривает воронку, сыпет подробностями: проволока, лоскут плотного холста, маслянистая пропитка, сладковатый химический запах.

— Поди, завернули пироксилин в тряпку, — объясняет она, — сунули под экипаж, вот сюда, под днище.

— И что же вызвало взрыв?

Она задумывается.

— Исследовать надо. Лично я бы использовала ампулу с кислотой, которая бы медленно разъедала веревку ударника.

— Вам бы лучше не применять подобные обороты в моем присутствии, — сухо говорит жандарм, — пока я не решил, что лично вы — мастак в подобных делах.

Она поднимает голову, разглядывает суровое усталое лицо с набрякшими веками и глубокими складками вокруг губ.

— Меня не учили делать бомбы, если вы на это намекаете, — резко отвечает она. — Из меня готовили инженера, способного работать на заводах, где создаются паровые машины, котлы высокого давления и военные механизмы. Не думаете же вы, что это первый взрыв, который я вижу?

Некий господин, наблюдающий за этой сценой, вдруг делает шаг вперед.

— Полковник Вельский, Николай Николаевич, — представляется он. — Начальник столичного жандармского управления.

— Ого, — удивляется она, — солидный чин. Лично выехали на место преступления?

— Так и покушение на министра… Не желаете ли чаю, Анна Владимировна?

— Здесь? — теряется она.

— Преимущества солидного чина, — усмехается он.

Они проходят к одному из экипажей, откуда и правда им подают по чашке горячего чая. Неужто Вельский самовар за собой возит?

— Я не люблю вашу контору, — признается он спокойно. — Поскольку жандармы в уголовном сыске — это нонсенс, попрание устоев. Прежде мы никогда не марались такой мелочевкой, предотвращая исключительно угрозы государству. Но надо отдать Архарову должное: он мыслит далеко наперед и очевидно в будущем видит работу отдела шире, чем поиск убийц и грабителей. Уже сейчас именно к вам стекаются данные по преступлениям со всей империи…

— Я не разбираюсь в политике, — предупреждает его Анна. — И намеков не разумею. Говорите, пожалуйста, прямо, если надеетесь на понимание.

— У меня есть одно дельце, в котором требуется помощь толкового механика.

— Это через Александра Дмитриевича, — отвечает она без колебаний. — Коли он отправит меня в жандармерию, то так тому и быть. Коли нет — не взыщите.

— А не договориться ли нам в частном порядке? К чему тревожить Александра Дмитриевича…

Ну-ну. Стало быть, о характере шефа этот полковник знает не понаслышке, раз связываться с ним не хочет.

— Извините, Николай Николаевич, — разводит руками она. — Положение не позволяет мне самовольничать.

— Ну на нет и суда нет, — он сразу теряет к ней интерес.

— Пришлете остатки пар-экипажа на экспертизу?

— Обойдемся своими силами.

До чего сомнительный господин!

* * *

Анна дожидается, пока Петя и Голубев отправятся домой, чтобы испробовать истиномер. Сначала на себе, что же делать.

Она крепит на запястье манжету, оборачивает вокруг груди пневмограф и подносит мембрану к губам.

— Я Василиса