Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

видела: без лорда, без дракона, без приказов. Только мужчина, который слишком долго хоронил что-то, а оно вдруг шевельнулось под камнем.

— Милорд, — осторожно произнёс один из стражников.

Рейнар поднял руку.

Стражник замолчал.

Я медленно убрала ладонь от ствола. Кожа на пальцах покалывала. Будто я держала не кору, а чью-то горячую боль.

— Рейнар…

Он перевёл взгляд на меня.

Я замолчала.

Нет, не из страха. Хотя страх был. Просто в его глазах сейчас было столько всего сразу, что любое слово показалось бы не тем. Он злился. На меня, на себя, на дерево, на этот проклятый дом, на мёртвую женщину, которая не желала оставаться удобной легендой. Но под злостью лежало другое.

Надежда.

И именно её он ненавидел сильнее всего.

— Выйдите, — сказал он.

Голос был ровный, почти бесцветный.

— Я…

— Выйдите из оранжереи, леди Лиара.

Леди Лиара.

Опять стена между нами. Толстая, холодная, фамильная.

Я могла бы спорить. Ещё час назад обязательно стала бы. Но сейчас посмотрела на крошечный лист, на его дрожащую тень, на мёртвые лозы вокруг — и вдруг поняла: иногда нужно уйти не потому, что подчинилась, а потому, что место уже услышало всё необходимое.

— Хорошо.

Я пошла к двери.

Когда проходила мимо Рейнара, он не отступил. Наши плечи почти соприкоснулись. Тепло от него шло сильное, сухое, драконье. В нём пахло не дымом — зелёной хвоей после грозы.

Он тихо сказал, так, что услышала только я:

— Вы не представляете, что разбудили.

Я остановилась.

— Тогда не оставляйте меня разбираться с этим одной.

Он не ответил.

И это молчание оказалось красноречивее любого отказа.

В коридоре Сивка смотрела на меня так, будто я вернулась не из оранжереи, а из могилы, причём могила была недовольна.

— Миледи, — прошептала она, — вы целы?

— Кажется.

— “Кажется” — плохое слово.

— В Грейнхольме хороших выдают по праздникам?

Она всхлипнула, потом вдруг обняла меня.

Быстро. Неловко. Не как горничная леди, а как испуганная девчонка, которой всё равно, что скажут. Я застыла всего на миг, потом обняла её в ответ.

— Я думала, он вас сожжёт, — прошептала Сивка мне в плечо.

— Я тоже рассматривала такой исход.

— Не смешно.

— Согласна. Но иначе я начну трястись, а это испортит впечатление.

Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, тут же спохватилась и покраснела.

— Простите, миледи.

— За что?

— За рукав.

— Я никому не скажу.

Орин вышел из оранжереи последним. В дверях на миг обернулся туда, где остался Рейнар. Потом тихо прикрыл створку, хотя она висела криво после драконьего удара.

— Леди Лиара, — сказал он.

— Капитан.

Он оглядел меня внимательным взглядом. Не грубым, не любопытным — военным. Так смотрят, проверяя, не ранена ли.

— Вам лучше отдохнуть.

— Все в этом доме предлагают мне отдых после того, как я узнаю что-нибудь важное.

— Поверьте, я предлагаю его не из любви к традициям.

— А из чего?

Он чуть усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Из опыта. Лорд сейчас похож на человека, который либо начнёт думать, либо ломать стены. Когда он думает, всем лучше не мешать. Когда ломает стены — тем более.

Я посмотрела на закрытую дверь оранжереи.

За ней было тихо.

— Он не будет ломать.

— Вы очень уверены для женщины, которая знает его второй день.

— Я не уверена. Просто он слишком устал, чтобы ломать то, что ещё может дать ответы.

Орин задумчиво прищурился.

— Вы опасная женщина, леди Лиара.

— Потому что вошла в оранжерею?

— Потому что смотрите на нашего дракона так, будто он не страшный.

Я не сразу ответила.

— Он страшный.

— Но?

Я вспомнила его руку, зависшую над плечом Тави. Как он не коснулся мальчика, потому что боялся сделать хуже. Вспомнила, как он ел хлеб на кухне, будто признавал поражение перед караваем. Вспомнила его лицо, когда на мёртвой ветке появился лист.

— Но не только.

Орин кивнул так, будто именно это и хотел услышать.

— Вот это обычно и губит людей.

Я хотела спросить, кого именно уже погубило, но он сделал шаг назад и сказал громче:

— Сивка, проводи леди в покои. И без приключений по дороге.

— Да, капитан.

— Я слышу в твоём голосе неуверенность.

— Потому что миледи сама решает, где приключения.

— Логично.

Мы ушли.

Восточное крыло встретило меня почти ласково. В камине вспыхнул огонь, едва я переступила порог. На блюдце у очага лежала ложка.

Обычная деревянная ложка.

Я посмотрела на неё.

— Это подарок или угроза?

Из щели у полки для дров донеслось недовольное сопение.

Горошина высунул нос.

— Красивую не дам. Эта треснутая.

— Очень щедро.

— Лист вырос?

Сивка ахнула:

— Ты откуда знаешь?

Дух кладовой посмотрел на неё с презрением человека, которому задали вопрос ниже его достоинства.

— Дом знает. Пол знает. Мука знает. Даже тупая солонка знает.

Я устало села в кресло.

— Да. Лист вырос.

Горошина замер. Его янтарные глаза стали круглее.

— Тогда скоро придёт чужой.

— Какой чужой?

Он втянул голову в плечи.

— Красивый. Пахнет духами и гнилым серебром. Улыбается зубами.

— Кто?

Горошина уже пятился обратно в щель.

— Не брать сладкое из его рук. Не пить, если наливает. Не верить, если плачет.

— Горошина.

— Нет меня.

И исчез.

Я посмотрела на Сивку.

Она выглядела так, будто хотела немедленно залезть в шкаф и переждать жизнь там.

— Красивый чужой, — сказала она. — Это плохо.

— В этом доме есть хорошие предсказания?

— Однажды госпожа Марта сказала, что капуста не испортится до зимы. Не испортилась.

— Утешительно.

К вечеру у меня поднялась температура.

Не сильная, но противная. Лоб стал горячим, руки холодными, в костях поселилась усталость. Сивка позвала Марту, Марта пришла с таким лицом, будто лично собиралась отругать болезнь.

— Доигрались, — сказала она, ставя на стол миску с отваром.

— Если это сонник, я вылью в камин.

— Если бы я хотела вас усыпить, миледи, я бы не травы портила, а стукнула сковородой. Пейте.

Я понюхала.

Тимьян, малина, горькая кора, щепотка соли. Ничего опасного.

— Спасибо.

— Не благодарите. Вы мне нужны живой. Мёртвые хозяйство не поднимают, только по ночам шляются и людей пугают.

Сивка побледнела.

— Госпожа Марта!

— Что? Я правду говорю.