Обещания в темноте - Скарлетт Винтерс

заставляли меня чувствовать то, что я не хотел чувствовать, то, что я, блядь, не мог позволить себе показывать. К черту это. Я не собирался превращаться в какую-то сентиментальную стерву.

Подобные эмоции — удел слабаков.

Мне никто не был нужен.

Мне никто не был нужен.

Но я хотел красного. И я его чертовски ненавидел.

Я с недоверием наблюдал, как эти больные ублюдки бросили безжизненное тело женщины, обращаясь с ней как с куском мусора. Я слишком много повидал в этом долбаном мире, чтобы позволить ему сломать меня. Я мог быть поврежден, но я не был сломлен. Я слишком упорно боролся, чтобы позволить этому дерьму погубить меня.

Но Рыжая была полной развалиной. Она вцепилась в меня, как ракушка, ее дрожащее тело было скрыто под этой абайей. Я чувствовал исходящий от нее страх, и он был достаточно густым, чтобы его можно было потрогать, как тяжелое, удушающее облако самодовольства. Я не знал, что, черт возьми, я должен был сделать, чтобы утешить ее. Я имею в виду, не то чтобы я когда-либо раньше был хорош в этом дерьме. Но я точно знал одно — я ни за что на свете не оставлю ее здесь тонуть в этом безумии в одиночестве.

Она повернулась ко мне, на ее лице был написан страх. Ее изумрудные глаза расширились от ужаса, когда она в отчаянии посмотрела на меня.

— Я могла бы быть той девушкой, — прошептала она. Ее руки вцепились в мою рубашку, как будто она пыталась выжать из нее жизнь.

— Ты могла бы ей стать, — честно признался я.

Она прерывисто выдохнула, ее дыхание дрожало, когда она прижалась ко мне. Ее тело задрожало, как будто она замерзла, и долбаная реальность всего этого обрушилась на меня. Мои руки обнимали ее, пытаясь предложить хоть какое-то утешение, как я хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал для меня, когда я был ребенком. Я чувствовал, как колотится ее сердце сквозь одежду, и часть меня хотела закричать на нее, чтобы она взяла себя в руки. Но я не мог. Не с этим выражением в ее глазах. Это дерьмо было реальным для нее.

— Но это не так, — прошептал я в ответ, стараясь говорить тихо. — Ты здесь, со мной. В безопасности.

Рыжая сморгнула слезы и прижалась ко мне, как будто я был для нее каким-то убежищем. Я увидел, как ее залитое слезами лицо уткнулось мне в грудь, и это поразило меня, как удар чертова молотка. На этот раз она не набросилась на меня, как гребаная идиотка. Она знала лучше. Она увидела, что эти мужчины были бессердечными, безжалостными ублюдками без капли порядочности. И она осталась на месте.

Умная девочка.

В пылу битвы было легко упустить из виду общую картину. Думать, что каждая жизнь имеет значение, что каждая душа достойна спасения. Но холодная, суровая правда заключалась в том, что не всех можно было спасти. Насилие и кровопролитие требуют определенного рода безжалостности — готовности признать, что выживание превыше всего, а остальное? Пошли они на хуй.

Я пошел в армию в восемнадцать лет, сразу после окончания средней школы, не потому, что мне было не насрать на свою страну или я хотел распространять демократию. Черт возьми, нет. Я хотел получать зарплату, и мне нужно было место, где я мог бы нанести несколько ударов.

Я не был героем. Я подписывался не для того, чтобы спасать мир или делать его лучше. Нет, это была отчаянная попытка сбежать из сущего ада, которым была моя домашняя жизнь. Мой старик был куском дерьма, простым и неприличным — жестоким, сраным монстром в человеческом обличье.

Я до сих пор помню, как он впервые прикоснулся ко мне, этот отвратительный звук удара его кулака по моей челюсти эхом отдался в моем черепе, как выстрел. С того момента я понял, что должен убираться оттуда к чертовой матери, прежде чем сделаю что-то, из чего не смогу вернуться, — например, засуну его жалкую задницу на шесть футов под воду.

Да, может быть, я и смог бы дать отпор — Господь свидетель, у меня были силы, — но я знал, что если бы я это сделал, я бы, блядь, не смог остановиться. И что потом? Тюрьма?

К черту это.

Итак, у меня было два варианта — либо провести за решеткой остаток своей жалкой жизни, либо записаться в армию. Так что я подписался, не из какого-то чувства долга или чести, а из чистого гребаного инстинкта самосохранения. И я хотел получить зарплату и способ отомстить миру, который обошелся со мной так дерьмово.

— Давай, — прошептал я, увлекая Рыжую за собой. — Нам нужно двигаться. Сейчас же.

В мгновение ока я схватил ее и дернул прочь с такой силой, что она едва успела среагировать. Я пытался не думать о том, как чертовски странно чувствовать себя так близко к кому-то, как ее мягкая рука идеально ложится в мою, но было невозможно игнорировать то, как ее бедра терлись о мой пах, делая мой член твердым, как гребаная стальная труба. Черт, мне пришлось подавить желание выставить бедра вперед.

Она охотно подчинялась, ее рука была холодной и липкой в моей, но я не позволил этому беспокоить меня. Она была настоящей занозой в заднице, всегда скулила по малейшему поводу. Но она была самым близким мне человеком, которого можно было назвать чертовым союзником.

И по какой-то причине я поймал себя на том, что хочу присматривать за ней, как какой-нибудь гребаный рыцарь в сияющих доспехах. Может быть, дело было в ее уязвимости или в том факте, что она понятия не имела, насколько чертовски сексуальна, когда даже не пыталась.

Мы пробрались по переулку, обходя кучи мусора и стараясь не наступать ни на что, что могло бы произвести шум. Мы продолжали двигаться, пытаясь увеличить расстояние между нами и этими психованными ублюдками. Город был гребаным кошмаром, но, по крайней мере, мы были живы.

Пока.

Глава 10

_______________________

Я оглядела переполненную рыночную площадь, мои глаза сканировали море людей,