Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

мной на другой конец города, когда у меня сломалась машина, как сказал однажды ночью, в темноте, почти неслышно: «Я без тебя не смогу». Я тогда сделала вид, что сплю. Может быть, зря.

— Я жила с ним семь лет, — сказала я медленно. — И я его ненавидела. За то, что он меня не замечал. За то, что использовал. За то, что не сделал предложение, когда я ждала. Но...

— Но? — Арсений смотрел на меня без осуждения.

— Он был не только плохим. Он был сложным. Он мог довести до слёз — и мог заплатить за операцию моей матери, не сказав мне об этом. Она до сих пор думает, что это страховка. Я узнала случайно, через его бухгалтера. Он мог накричать на меня утром — и оставить на столе коробку моих любимых конфет. Он никогда не объяснял. Но он помнил.

— Он помнил, какие конфеты ты любишь?

— Он помнил всё, — сказала я. — Просто не считал нужным показывать.

Арсений кивнул, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью.

— Может быть, ему нужно дать шанс, — сказал он тихо. — Сказать тебе это в глаза. Не на бумаге. При встрече.

— Ты советуешь мне встретиться с ним?

— Я советую тебе сделать то, чего ты хочешь. Не то, чего хочу я. Не то, чего хочет он. А ты. Чего ты хочешь, Эмма?

Я закрыла глаза. Вдох — выдох. Где-то внутри, под слоями боли и обиды, ещё теплилась искра. Маленькая, почти погасшая. Но ещё живая.

— Я хочу увидеть его, — сказала я. — Хочу посмотреть ему в глаза и понять, правда ли всё, что он написал. Или это очередная манипуляция.

— Тогда иди, — сказал Арсений. — Встреться. И помни: какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне.

Он обнял меня — легко, по-дружески, — и поцеловал в макушку. От него пахло не сандалом и кожей, как от Глеба, а чем-то свежим — цитрусом и снегом. И в этом запахе не было ни страсти, ни боли. Только покой.

Вечером я набрала номер. Тот самый, который заблокировала две недели назад и разблокировала сегодня.

— Глеб? Это я.

В трубке стало тихо. Потом его голос — хриплый, будто он не спал:

— Эмма.

— Я прочитала письмо. Я хочу встретиться.

Тишина. Дыхание — короткое, сбитое.

— Когда? Где?

— Завтра. Наша набережная. В шесть вечера.

— Я буду, — сказал он. И после паузы добавил: — Спасибо.

Я повесила трубку и долго стояла у окна, глядя, как снег засыпает крыши Петроградской стороны. Завтра всё изменится. Я не знала как. Но изменится.

Глава 11

Глеб

Я не спал — но чувствовал себя трезвее, чем когда-либо за последние годы. Её голос в трубке застрял где-то под рёбрами, и я не мог его выдохнуть: «Я прочитала письмо. Я хочу встретиться». Каждое слово — отдельно, как капли расплавленного свинца. Я переслушивал запись снова и снова. И снова. Не потому, что не верил. А потому что боялся, что если перестану держаться за этот голос, то провалюсь в ту пустоту, где её нет.

Утро залило кабинет декабрьским светом — жидким, мёртвым. Я мерил шагами расстояние от окна до стола, от стола до окна. Плевать, что линолеум протру до дыр. До вечера — вечность. Каждая минута сосёт из меня силы, как пиявка. Нужно было чем-то себя занять. Чем угодно. Я не умел ждать. Никогда не умел. Сорок лет я брал всё сам — зубами, деньгами, риском. А сейчас, когда решалось нечто большее, чем сделка на два миллиарда, я вдруг понял, что не могу взять это. Не могу отжать. Не могу купить.

Я остановился у стола. Взгляд упал на монитор — фотография на заставке. Эмма. Случайный кадр с корпоратива, год назад. Она смеётся, запрокинув голову, и свет падает на её шею. Я тогда не подошёл. Не сказал ни слова. Стоял у бара и смотрел, как она танцует с кем-то из финансового отдела. Я ревновал. Но не имел права. Потому что сам построил эту стену, сам вырезал табличку «Ты мой ассистент, а не невеста».

Я сжал переносицу. Хватит.

Надо было что-то делать. Я не мог просто сидеть и ждать, пока она решит, дать мне шанс или добить окончательно. Нет. Я должен был убедиться, что Воронов не встанет между нами. Что он не сделает ей больно. И — признайся честно, Глеб, — что он не попытается её удержать.

Я схватил трубку, рявкнул секретарше, что буду у Воронова через полчаса, и швырнул телефон на диван не глядя. Почему-то попадание в подушку показалось личной победой.

Через сорок минут я стоял перед высоткой «Воронов Корпорэйшн». Стекло и сталь. Холодная архитектура. Как и он сам — внешне безупречный, а внутри? А что у него внутри? Я вошёл с таким видом, будто здание уже моё. Охрана дёрнулась, но пропустила. Лифт отсчитывал этажи, и с каждым рывком желудок сжимался туже. Я вышел на двадцать седьмом, прошёл мимо секретарши, даже не взглянув на неё.

Дверь в его кабинет была открыта — как будто он ждал меня. Арсений стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на заснеженный купол Исаакия. Спокойная, почти расслабленная поза. Услышав мои шаги, он обернулся. На лице — ни удивления, ни испуга. Только лёгкая, проклятая улыбка, которая всегда выводила меня из себя.

— Корсаков, — сказал он. — Заходи. Не ждал, но мог догадаться.

— Мы должны поговорить, — я вошёл, не останавливаясь на пороге.

— О бизнесе? — он приподнял бровь, но я видел: он знает. Этот спокойный, холёный гад… Всё он знает.

— О ней.

Я шагнул ближе. Сжал кулаки в карманах пальто — до хруста в костяшках.

— Слушай меня, Воронов. Я знаю, что ты её муж. Фиктивный или нет, мне плевать. Знаю, что ты даёшь ей то, чего я не давал. Но если ты сделаешь ей больно — хоть словом, хоть жестом, хоть взглядом, — я тебя уничтожу.

Слова вылетали с шипением, почти с пеной. Я навис над ним — хотя он был того же роста, — и в висках стучала та самая кровь, что толкала меня на захваты и рейдерские атаки.

— Я не блефую. Я отожму твой бизнес по кускам. Перекрою все тендеры. Я тебя с потрохами сожру, и ты пикнуть не успеешь.

Я почти кричал. Сердце колотилось так, что я слышал его биение в ушах — глухими ударами, как метроном похоронного марша. Перед глазами плыли красные пятна — то ли