Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

И эти слова обожгли горло. — И я должен ей это сказать. Хотя бы раз. Даже если она не вернётся. Даже если она меня пошлёт. Даже если она счастлива с ним. Я должен сказать, что я был дураком. Что я боялся. Что я не умел любить, но хочу научиться. И если она позволит — я буду учиться каждый день.

Вера Павловна улыбнулась — впервые за всё время.

— Вот теперь вы готовы. Только помните: готовность — это не гарантия. Это только начало.

Я вышел из кабинета на Васильевском и остановился на ступеньках. Над Невой разливался закат — красный, медленный, похожий на пожар, который разгорается где-то вдали. Я смотрел на воду и впервые за много лет не чувствовал пустоты. Вместо неё было что-то другое. Слабое, неуверенное, похожее на росток, пробивающийся сквозь асфальт. Надежда.

Я достал телефон. Набрал её номер. Пальцы снова дрожали — но теперь не от похмелья. От страха. От желания. От того, что я наконец-то решился.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — её голос. Тот самый. Родной до боли. До спазма в горле.

— Эмма… — выдохнул я. И замолчал. Потому что все слова, которые я готовил две недели, вдруг исчезли. Осталась только она. Только её голос в трубке. — Эмма, прости меня. Я люблю тебя. Я всегда любил.

Я положил трубку и набрал номер.

— Алло?

— Арсений Михайлович, — сказал я. — Это Корсаков. Нам нужно встретиться.

Глава 10

Глеб

Я сел писать в субботу утром. За окнами особняка на Крестовском стоял декабрь — серый, стылый, с обледенелыми ветками, которые царапали стекло, как кости. Небо висело низко, без просвета, и давило на череп. Третий день я не пил. Не потому, что бросил насовсем — я вообще зарекался сотню раз и срывался каждый. Просто понял: если напишу пьяным, она не поверит. А мне нужно было, чтобы поверила. Хотя бы в этот единственный раз.

На стол лёг лист бумаги. Белый, плотный, верже — такая бумага лежала в ящике с прошлого года. Эмма заказывала её для официальных писем, для контрагентов, для тех, кому полагался «особый подход». Я взял ручку — обычную шариковую, не фирменную, которой она так и не научилась пользоваться без мозолей, — и вывел первое слово.

«Эмма».

И остановился.

Ручка зависла в воздухе. Что дальше?«Прости»? Я уже просил прощения — взглядом, молчанием. Слишком мало. «Вернись»? Слишком нагло — я не имел права требовать. «Я всё понял»? А понял ли? Я сидел над чистым листом полчаса, скомкал пять черновиков. Каждый начинался иначе, но кончался одинаково — пустотой. Потом закурил — впервые за несколько дней, — и дым заполнил лёгкие, как жидкий бетон. И я начал снова.

«Я никогда не писал тебе писем. За семь лет — ни одного. Ты получала от меня списки задач, сообщения в мессенджерах, сухие распоряжения. Но ни одного письма. Исправляюсь. Хотя бы сейчас.

Я не умею говорить о себе. Ты знаешь это лучше всех. Ты знаешь, что я ненавижу запах лилий — они пахнут похоронами. Ты знаешь, что я сплю на левом боку и, если что-то снится, просыпаюсь в три утра и больше не засыпаю до пяти. Ты знаешь, что эспрессо я пью только из подогретой чашки — металл искажает вкус, а пластика я вообще не выношу. Ты знаешь шрам у меня на локте — я упал с велосипеда, и отец, вместо того чтобы пожалеть, сказал: «Не реви, мужик». Ты знаешь родинку на шее, потому что каждое утро, когда ты приходила с кофе, я наклонялся над столом, и ворот рубашки сползал, открывая её.

Ты знаешь обо мне всё. Кроме одного.

Я тебя люблю.

Я должен был сказать это давно. Год назад, когда купил кольцо. Да, я купил его, дурак, — год назад, оно до сих пор лежит в сейфе в кабинете. Я ношу его каждый день с собой? Нет. Я боюсь открыть сейф. Боюсь увидеть коробочку и понять, что опоздал. Два года назад, когда ты ждала предложения в ресторане, а я сделал вид, что забыл. Я не забыл, Эмма. Я помню всё: свечи, твоё серое платье, то, как ты поправляла волосы, когда нервничала. Я просто испугался. Сказал себе: «Рано. Ещё не время. Сначала сделка, потом отпуск, потом…» Я врал себе. Потому что боялся, что твой ответ будет «нет». И я не переживу этого.

Три года назад, когда ты спасла компанию от налоговой проверки, подделав мою подпись. Я знал, Эмма. Я с самого начала знал, что ты подписала за меня. Я должен был сказать тебе тогда, что ты героиня. Что я горжусь тобой. Что готов защищать тебя перед кем угодно — налоговой, полицией, хоть прокуратурой. Но не сказал. Я никогда ничего не говорил. Я думал, что моя благодарность читается в том, как я молчу. Как я киваю. Как я плачу тебе зарплату. Какая же это была глупость».

Я остановился, перечитал написанное. Почему я пишу это только сейчас? Почему не смог сказать тогда, когда она стояла передо мной в том сером платье и смотрела так, будто ждала хоть одного слова — одного, чёрт возьми, слова, — которое всё бы изменило? Я помню, как она смотрела на меня в тот вечер. В ресторане играла музыка — кажется, джаз. Она сидела напротив, теребила салфетку, смотрела на меня поверх бокала. А я молчал. Жевал стейк. Обсуждал отчёт по поставкам. Она кивала, улыбалась, а в глазах гас свет. Я видел это, но продолжал жевать. Потому что не знал, как сказать то, что чувствую. Я не умел. Меня не учили.

«Ты спрашивала меня о браке. Помнишь? Ты сидела на моей кровати, смотрела своими серыми глазами, в которых плавали золотые крапинки — я замечал их только при определённом угле света, только когда ты была рядом, — и спрашивала: «Когда ты сделаешь мне предложение?» А я ответил: «Не дави». Я помню твоё лицо в этот момент. Ты не заплакала. Ты никогда не плакала при мне. Ты просто встала, поправила халат и вышла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. И я знаю: ты уже тогда решила уйти. Только ждала подходящего момента, может быть, жалела меня, может быть, проверяла — одумаюсь ли.

Я не прошу тебя возвращаться как ассистента. Я вообще не прошу тебя возвращаться на работу. Я прошу тебя вернуться как женщину. Как ту, что поправляла мне галстук перед важными встречами, не поднимая глаз, — потому что,