Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

Марта медленно поднялась, ощущая слабость в ногах, словно они помнили не только её бег по коридорам из сна, но и то чувство беспомощности, которое она унесла с собой в реальность. Она собрала письма в аккуратную стопку, будто боясь разбудить в них новую волну боли, и осторожно переложила на край стола.

Всё это… было. И теперь уже не спрятать вот так просто обратно в коробку, не развидеть того, что открылось за стенами сна.

Что ещё она не знает о своей семье? Что скрывают молчаливые лица на старых фотографиях? Что на самом деле происходило между бабушкой, матерью и этим неизвестным, слишком живым в письмах человеком?

Марта подошла к окну, распахнула его и вдохнула почти ледяной осенний воздух. Он пах поздними осенними цветами и далёкой речной влагой. Осень была в полном разгаре — терпкая, с горечью опавших листьев и ярким солнцем, разливающимся по крышам.

Она ещё не знала, что делать с этой тайной. Но точно знала: спать спокойно она уже не сможет, пока не получит ответы на свои вопросы. Но спрашивать было уже не у кого…

* * *

Марта не хотела быть одна. Ощущение одиночества вдруг стало невыносимым, почти физическим. Ей казалось, что стены квартиры стали теснее, что воздух — плотнее, тяжелее, будто наполнен чем-то тревожным, липким, пугающим. Настольная лампа, не выключенная с ночи, подсвечивала хаос из писем и смятых одеял и подушек, как лампа следователя в допросной. Марте нужно было выбраться отсюда. Прямо сейчас.

Она не стала ни умываться, ни готовить завтрак. Натянула джинсы, небрежно застегнула куртку и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью. Дом, который ещё недавно казался ей её крепостью, её безопасным местом, теперь словно вытолкнул её наружу, как чужую. Она шла, почти бежала вниз по лестнице, не оглядываясь, будто боялась: если задержится, что-то потянет её обратно. Что-то или кто-то.

Во дворе воздух ударил в лицо холодом и сыростью. Старые клёны трепетали ветвями, с которых летели последние листья — жёлтые, с прожилками ржавчины. Осень теперь была не уютной, а сердитой. Ветреной. Она не грела ладони последними тёплыми солнечными лучами, а колола щёки мелким дождём и холодным воздухом, настойчиво пробираясь под одежду. Небо было тяжёлым, низким, будто с минуту на минуту разразится струями воды.

Улицы Старого города, по которым она бродила последние недели, месяцы, теперь казались Марте почти чужими. Как и всё вокруг. Она шла, не выбирая маршрут. Просто двигалась. Двигаясь — думала. Когда ходишь, мысли упорядочиваются. По крайней мере, так всегда было раньше.

Но сейчас… сейчас ничего не упорядочивалось. Ни образы, ни ощущения, ни факты. Квартира больше не была её убежищем. И даже родные — бабушка, мама — вдруг предстали не такими, какими она их знала всю жизнь. Не как в фотоальбоме, где все улыбаются, держат руки на коленях и смотрят прямо в объектив. А как в театре, где в разные даты показа пьесы одна и та же роль может играться совсем разными, зачастую даже непохожими людьми. Актёрами. Или всё же родными? Кто они теперь? Добрые феи или коварные злодеи — только не в спектакле, а в её жизни?

Марта остановилась в маленьком сквере, едва удерживая равновесие, словно подкашивались ноги. Скамейки пустовали, гравий под ногами был влажным от недавнего дождя, а в воздухе повисла та самая осенняя тишина, в которой каждый звук кажется громче, чем есть на самом деле. Ни детей, ни пенсионеров, ни уличных музыкантов. Только ветер, скрипнувший где-то створкой двери кафе, и кем-то выпущенный из рук пустой белый полиэтиленовый пакет, медленно ползущий по дорожке. Над головой снова сгустились облака — плотные, как гнев или обида. И небо, казалось, вот-вот сорвётся.

Зонт она оставила дома. Куртка — слишком тонкая. Никакой защиты ни от погоды, ни от мыслей. Она стояла и чувствовала, как дрожь проникает под кожу, как вместе с ветром приходит понимание: она не знает, как справиться с тем, что узнала. Не знает, что теперь с этим делать.

Письма… Те письма, которые она даже не искала, нашли её сами. И больно ударили. Прямо в сердце, в память, в ту зыбкую часть души, где нежно хранились образы любимых людей.

Что ей теперь делать? Сжечь их? Притвориться, что ничего не было, что это просто чужая история из давно забытой мелодрамы? Разве для этого она сюда приехала?

Нет. Она приехала, чтобы собрать себя по кусочкам. Чтобы из старых писем, обоев, газетных вырезок и фото, сложить новую себя. А не для того, чтобы убегать снова. Но как?

Она вскинула лицо к небу, к этим тяжёлым облакам, будто ожидала ответа. Или дождя. И в эту самую минуту сорвалась первая капля. За ней — вторая. И третья. И небо, словно не выдержав обидных подозрений и сомнений Марты, разразилось плачем.

Несмотря на холод и сырость, она не уходила. Стояла под дождём. Смотрела в серое небо — будто ждала, когда в нём снова появится свет.

Облака плыли так низко, словно собирались зацепиться за шпиль собора повиснуть на нём тяжёлым серым мокрым покрывалом. Марта вышла из сквера, не глядя по сторонам, и свернула влево, туда, где начинался мост. Шаги её гулко отдавались в воздухе — и тут же тонули в шуме проносящихся мимо машин, которые мчались с ужасающей скоростью, словно кто-то бешеный сорвался с цепи. Этот гул резонировал с её собственными мыслями — спутанными, тревожными, неуправляемыми. Как будто каждая машина уносила с собой часть её уверенности, покоя, ясности.

Она не знала, куда идёт. Зачем идёт. Просто ноги двигались сами, по инерции, не слушаясь разума. Над рекой ветер стал совсем невыносимым. Он дрался за каждый клочок пространства: вырывал из рук ручку сумки, швырял в лицо пряди волос, задирал полы куртки с яростью школьного хулигана. Там, в переулках Старого города, он только слегка озорничал, игрался, шептал в ухо. Здесь же, на мосту, он словно потерял всякое чувство меры и начал настоящую схватку.

Марте стало трудно дышать. Холод пробирался под одежду, жалил кожу, обжигал щёки, и было уже неясно — это дождь или первый мокрый снег бьёт её по лицу. Во рту стало сухо, горло першило. Она шагала вперёд, упрямо, почти со злостью. В никуда. На другой стороне моста, в глубине сумерек, не было видно ничего, кроме тёмной дымки, будто весь противоположный берег со всеми его домами и жителями растворился в ледяной взвеси. Что это? Уже вечер? Осенние