Не та жена. Новые ростки после измены - Аглая Северская

Виктор Сергеевич записывал.

Громов молчал — но она чувствовала его внимание. Не давящее. Просто направленное.

Они говорили больше часа.

Виктор Сергеевич спрашивал методично — дата за датой, событие за событием, конкретные суммы которые она не знала, конкретные встречи которых не было или были но по-другому. Марина отвечала — точно, без украшений, говорила не знаю когда не знала и не помню когда не помнила.

В какой-то момент она поняла что устала.

Не физически — глубже. Устала от этого перебирания прошлого, от этих ноябрей и ужинов и подписей которые она ставила не читая. Прошлое было огромным и она ковырялась в нём уже несколько месяцев — снова и снова, один и тот же материал, одна и та же история в которой она была периферией чужого замысла.

Она хотела вперёд. Она хотела чтобы это закончилось.

— Последний вопрос на сегодня, — сказал Виктор Сергеевич. Закрыл папку. — Марина Андреевна, Соколов попросил через адвоката о встрече с вами. Личной, без протокола. Вы готовы рассмотреть такую возможность?

Тишина.

Марина смотрела на него. Потом — не удержалась — посмотрела на Громова.

Он смотрел на неё. Ровно. Ждал.

— Мне нужно посоветоваться с адвокатом, — сказала она.

— Конечно, — кивнул Виктор Сергеевич.

Они вышли через другую дверь — Громов проводил её один, Виктор Сергеевич остался.

В коридоре было тихо. Они шли рядом — не как вчера когда он шёл впереди, а рядом, и она чувствовала это расстояние в полшага между ними.

— Алексей Викторович, — сказала она.

— Да.

— Показания Игоря. Они могут мне навредить?

Пауза. Та самая — рабочая, думающая.

— Светлана Юрьевна посмотрит материалы сегодня, — сказал он. — Её оценка будет точнее моей.

— Я понимаю, — сказала Марина. — Я спрашиваю вашу.

Они остановились у лифта. Он нажал кнопку. Смотрел на двери.

— Нет, — сказал он наконец. Тихо, почти для себя. — Не думаю что навредят. Вы говорили правдиво. Это видно.

Она кивнула.

Лифт открылся. Она шагнула внутрь. Обернулась.

Он стоял у дверей — в том же коридоре, в той же дистанции. Смотрел на неё.

— Спасибо, — сказала она.

Двери закрылись.

На улице она остановилась.

Холодный воздух, серое небо, декабрь. Она стояла у входа и просто дышала — медленно, давая себе минуту. Внутри было много всего — усталость, и то холодное ясное что приходило вместо злости, и что-то ещё которое она пока не называла.

Он сказал вы говорили правдиво. Это видно.

Не для протокола. Просто — сказал.

Она достала телефон. Написала Светлане Юрьевне: Можем встретиться сегодня? Есть новое.

Потом — помедлив секунду — написала Оле: Ты сегодня свободна вечером?

Убрала телефон. Пошла к метро.

Думала о встрече с Игорем которую ей предложили. О том что Виктор Сергеевич спросил ровно, без нажима, как будто это обычный вопрос. Но вопрос не был обычным. За ним стояло что-то — чего она ещё не понимала.

Зачем Игорю встреча без протокола.

Что он хочет сказать.

Или — что хочет услышать.

Метро открылось перед ней тёплым гулом и светом. Она спустилась.

И только в вагоне, когда поезд тронулся и за окном потянулась темнота тоннеля, поняла что Громов так и не ответил — навредят ли ей показания Игоря на самом деле. Сказал не думаю. Не сказал нет.

Разница между этими двумя словами была маленькой.

И очень большой одновременно.

Глава 20

Она позвонила ему с порога.

Ключ ещё был в замке, пальто не снято, горшочек с маминым побегом стоял на полу у ног — она не успела войти как следует, просто набрала номер.

Три гудка.

— Марина Андреевна.

— Вы писали, — сказала она. — Новость по делу.

Короткая пауза. Не рабочая — другая. Как будто он слышал что-то в её голосе и давал этому секунду.

— Да. — Пауза. — Вы дома?

— Только приехала.

— Разденьтесь сначала, — сказал он. — Это не срочно. Я же написал.

Марина посмотрела на свои руки — пальто не расстёгнуто, ключ в замке, горшочек на полу. Засмеялась тихо, сама не зная почему.

— Хорошо, — сказала она. — Дайте минуту.

Она убрала телефон в карман, разделась, поставила горшочек на тумбочку в прихожей. Включила свет. Прошла в комнату, включила фитолампы. Розоватый гул — привычный, тёплый, как будто квартира выдохнула вместе с ней.

Набрала его снова.

— Я слушаю.

— Показания Игоря не будут использованы против вас, — сказал Громов. Ровно, чётко, как говорят когда хотят чтобы человек услышал и не переспрашивал. — Следствие провело проверку. То что он утверждал о вашей осведомлённости — не подтверждается документально. Квартира на Садовой оформлена на вас но нет ни одного доказательства что вы знали о её назначении.

Марина сидела на полу у стеллажа — не на диване, именно на полу, спиной к горшкам. Слушала.

— Светлана Юрьевна уже знает? — спросила она.

— Я звонил ей первой, — сказал он. — Она позвонит вам завтра утром с деталями. Но я хотел чтобы вы знали сегодня. Не завтра.

Марина сидела с этим несколько секунд.

Я хотел чтобы вы знали сегодня.

Она не стала анализировать. Просто почувствовала — тёплой конкретной точкой где-то в груди — что это важно.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Тишина. Не неловкая — плотная, живая.

Громов

Он сидел у себя дома, на кухне, с телефоном у уха, и думал о том что нарушает — не закон, не инструкцию, но что-то важное лично для себя. Он не должен был звонить ей вечером. Должен был написать сухо, дождаться утра, дать Светлане Юрьевне сказать всё положенное.

Он не смог ждать до утра.

Это было новым для него — не сдержанность, обратное. Он всю жизнь гордился тем что умеет ждать, умеет держать дистанцию, умеет разделять работу и себя. С Мариной эта граница почему-то стиралась — не резко, а постепенно, с каждым разговором, с каждым её ответом который был честнее чем положено на допросе.

Он вспоминал первую встречу — как она сидела напротив, закрытая, напуганная, и вдруг заговорила про антуриум который два года не цветёт. Он тогда подумал просто: интересный человек. Записал это как деталь, не больше.

Потом были следующие встречи — и каждый раз что-то менялось. Она переставала прятаться. Начинала говорить не то что положено говорить свидетелю, а то что думает на самом деле. И он ловил себя на том что ждёт этих разговоров больше чем должен бы ждать рабочих встреч.

Он был осторожным человеком. После развода — особенно. Бывшая жена однажды сказала ему прямо: ты умеешь быть