Босс под полтос. Вместе из мести? - Виктория Борисовна Волкова

– усмехается Сомов. – Мы все больше про новый завод трепались. На следующей неделе будем камень памятный закладывать. Отпросись у начальства, дорогая, – благодушно улыбается.

– Кхмм… – откашливается СанСаныч. Подходит ближе. – Курантов, заслуженный деятель искусства и, так сказать, вождь этой стаи, служащей Мельпомене, – представляется витиевато. Хочет выпендриться, а с Сомовым такие номера не проходят.

– Богдан Олегович Сомов, – протягивает руку Богдан. – Директор года, – добавляет серьезно.

И я не знаю, то ли улыбаться, то ли плакать. Чего директор? Какого года? Ой мамочки, доведет он меня до ручки!

– Поздравляю. Почетная премия, – СанСаныч трясет худенькой ручонкой медвежью лапу Сомова.

– Да, до мецената года немного не дотянул, – насмешливо тянет Богдан и добавляет по-свойски. – Я украду нашу примадонну. На пять минут…

– Ну конечно! Конечно! Маргошечка! Как же я рад… за тебя! За вас! Рад! – благословляет нас режиссер. Чует, что новая жирная коровка подоспела. Можно доить и доить.

Поплотнее сжимаю предплечье Сомова. Гляжу на него с любовью. А сама краем глаза отмечаю реакцию Нинки. Она уже допела и стоит разинув рот.

– Нинуля, детка! – улыбается ей СанСаныч. Словно намекает, но гюрза наша не слышит. Замерла, как статуя.

– Нина, рот закрой, – ржет Коля Стариков. – Партия Рокси уже закончилась!

Народ смеется, а Нинка сбегает за кулисы. Обиделась, видать…

Не любят ее у нас. Из-за моей истории и из-за ее природной стервозности. Я уже давно отпустила Сухоноса и зализала раны. А труппа помнит, и еще по сарафанному радио новым сотрудникам передает подробности нашего с Аркашей грязного развода.

– Что случилось? – выйдя в пустое фойе, спрашиваю Богдана.

Кошусь на уборщицу тетю Валю. В дальнем уголке она поставила в сторонку ведро и швабру. И радостно болтает с кем-то по телефону.

«Киси на тебя нет!» – думаю в сердцах. Опять мокрую тряпку на паркете бросила и ушла трепаться. А дорогая древесина, украшенная инкрустацией, за пять минут вспухнет, и придется менять весь пол. Не настачишься на вас.

Сержусь по привычке. А потом вспоминаю. Это ж Сухонос платит. Тогда не жалко.

– Богдан Олегович, я вас не ждала, – поднимаю томный взгляд на Богдана.

– А я соскучился, – объявляет об уважительной причине и пожирает меня глазами. – Едем домой. Нам еще с твоим архивом поработать надо. Я вчера решил было, что твой засранец за ним пожаловал, – вздыхает он.

– А он за майбахом. Кстати! – охаю в ужасе. Впервые с момента развода я забыла о машине и совершенно спокойно репетировала, а не бегала по сто раз к окну.

Несусь к распахнутым створкам, выглядываю вниз.

Фу-у-ух! Стоит мой любимка. Улыбаюсь, не скрывая облегчения.

– Да на месте он. Не боись, – подходит сзади Сомов. Обвивает лапищами талию. Прижимает к себе. – Ничего с твоей тачкой не случится… Если только, – мягко разворачивает меня к себе.

– Что? – упираюсь локотками в крепкую Дасину грудь.

– А скажи мне, душа моя, – смотрит он на меня серьезно. И в голосе появляются стальные нотки. – Тебе действительно дорог этот сраный майбах? Или ты на него как на живца ловишь Сухоноса?

– Что? – подпрыгиваю в тяжелых Дасиных ручищах. – Да как тебе такое в голову пришло?! Майбах – у меня рабочая лошадка. Я на нем таксую. Ты забыл, как мы познакомились? – выговариваю раздраженно. – Заберет у меня Аркашка майбах, я останусь без средств к существованию. Не смогу даже на работу в театр приехать. Ты это понимаешь? – колочу кулачками по железобетонной груди Сомова. – А ему специально надо довести меня до кандрашки и оставить без средств к существованию…

– Ну, я понял. Понял, – миролюбиво тянет Дася, хватая меня за руку. Целует в губы, прижав к себе. Нежненько так, аж до нутра пробирает от желания. Инстинктивно сжимаю бедра. Встав на цыпочки, тянусь с поцелуем к Дасе.

И вздрагиваю, услышав шум на улице.

Оборачиваюсь на автомате. А там внизу около моего майбаха уже Сухонос, зараза, трется. Что-то Дасиным бойцам предъявляет.

– Отгоните его! Сейчас же! – ору, забыв о приличиях. – Убирайся, Акака! – специально называю детским именем.

– Я сейчас спущусь, разрулю, – бухтит рядом Сомов. – Он больше не сунется…

Ага! Не сунется! Плавали, знаем!

И сама не понимаю, что на меня находит. Конечно, не окажись рядом Даси, я бы так не геройствовала.

Но сейчас… Мне будто шлея под хвост попала!

Надо чем-нибудь швырнуть в Сухоноса. Главное, найти что-то потяжелей.

Взгляд падает на чугунный бюст Антона Павловича Чехова. Нет. Нельзя. Это святое. А потом я вижу ведро с водой, оставленное тетей Валей.

– Я сейчас! – кричу Богдану.

Краем глаза замечаю, как Аркашка направляется к мраморному крыльцу. Распахиваю окно, расположенное как раз над входной группой.

Подхватываю ведро и официально окликаю бывшего.

– Аркадий Валерьевич!

Сухонос машинально поднимает голову.

– Умойся, гаденыш! – выплескиваю грязную воду прямо Акаке на голову.

– Марго, сука бешеная! – в ярости орет бывший. Стоит весь как оплеванный. Грязная вода с башки стекает. И костюм от Армани наверняка можно выкинуть.

Эх, бедааа, Акака. Бедааа.

Улыбаюсь плотоядно. Впервые в жизни я отомстила этому никчемному гаду за то, что настроил против меня детей. За остальное не так обидно.

С Нинкой он счастья по полной огребает. Уже наверное жалеет, что к ней ушел. Деньги его меня никогда не интересовали. Сама заработать могу. А вот дети… В самое сердце побольнее ударил.

В фойе стоит гробовая тишина. Тетя Валя в ужасе смотрит на меня. Даже болтать по телефону перестала, зараза. Наверное, и Богдан обалдел.

Да я и сама в шоке.

Поднимаю глаза. Сталкиваюсь взглядом с Дасей. И мы начинаем хохотать, как два