Хрупкое завтра - Татьяна Михайловна Тронина

за темной одеждой прятались, да и лица у людей на улицах тогда были тоже серыми, изможденными, хмурыми. Невеселыми и тревожными… На общем блеклом фоне выделялись тогда красными пиджаками лишь новые русские, а еще разукрашенные, в блестках путаны. И часть молодежи, конечно, тогда щеголяла в кричащих нарядах, и, само собой, эстрада, шоу-бизнес. Но эта театральная пестрота тоже сливалась в какую-то бурую массу – как если бы кто смешал на палитре все цвета вместе.

Но про текущее. Про 1979 год. Люди в возрасте, разумеется, были сейчас одеты консервативно и сдержанно, много встречалось и тех, кто облачался в спецодежду (синие халаты) или спортивные костюмы, но в остальном москвичи на улицах летом носили пеструю одежду. Мужчины щеголяли в приталенных рубашках расцветки «бешеный огурец» или в сочную полоску. Пиджаки в клетку тоже отличались довольно выразительными цветами… У женщин платья из кримплена или хлопка были контрастной расцветки.

Что с прическами здесь творилось – тоже отдельный разговор.

У многих мужчин, особенно в возрасте, имелись бакенбарды – очень непривычно для меня.

У молодых парней часто – длинные волосы, смешные кепки. Может быть, потому что в мае 1979-го Элтон Джон впервые выступил с концертом в Москве, певец тогда щеголял в кепке, вот и пошло после него? Или на московскую моду повлиял приезд экстравагантной группы «Бони М» в 1978 году? Хотя не знаю.

Расцветка, узоры – чем ярче, тем лучше, особенно востребованы были «психоделические» мотивы: сказывалось влияние движения хиппи.

Модники семидесятых, пришедшие на смену стилягам из шестидесятых, гонялись за импортными вещами, покупали их втридорога, нередко были обмануты, вот как в фильме «Влюблен по собственному желанию» – героиня натыкается на спекулянтку, перепродающую импортную кофточку. Выложив весь аванс, девушка уже дома обнаруживает, что ее обманули: вместо красивой кофточки в пакете оказалась какая-то тряпка.

Сейчас, в 1979 году, в Москве с одеждой напряженки пока еще не было, отечественные швейные фабрики без дела не стояли. А вот с конца восьмидесятых одежду и обувь станет все труднее доставать по привычным советским ценам.

Во второй половине восьмидесятых появятся кооператоры, они начнут производить так называемые «самопальные» вещи. Да, часто откровенно низкого качества (это прямо бросалось в глаза), но зато с претензией на модность. Одежда, сшитая кооператорами, будет стоить дороже того, что производится государством.

В те же годы станет больше импорта, прежде всего из соцстран и Финляндии (потом их сменит Турция, года с девяносто второго). И в коммерческих отделах магазинов и ларьках на рынках появятся достаточно качественные и в то же время модные товары. Но стоить они будут опять же дорого. А учитывая то, что зарплаты растут медленно, то и купить эти товары смогут не все.

Активизируются спекулянты, они начнут скупать вещи в магазинах по государственным ценам и перепродавать их уже задорого.

С начала девяностых промышленность страны окажется в жестком кризисе. Многие фабрики либо исчезнут, либо станут совместным производством. Предприятия, прежде принадлежавшие государству, продадут, еще раз перепродадут и перепрофилируют.

Владельцы этих предприятий в одном случае разорятся, в другом собственники с деньгами, полученными от продажи фабрики, решат свалить за границу… Легкой промышленности скоро почти не станет (впрочем, с тяжелой произойдет то же самое).

В девяностые одежду начнут привозить из-за границы челночники, продавать ее на рынках, под которые переоборудуют стадионы. Затем, через несколько лет, челночники исчезнут, их место займут байеры, и начнется эпоха глянца… Потом и она закончится, наступит эпоха одинаковой спортивно-домашней кэжуал-одежды, почти исчезнут классические мужские костюмы и галстуки – даже из офисного обихода, в костюмах каждый день будут ходить в основном только охранники и адвокаты, а женщины перейдут со шпилек на кроссовки и кеды. Почти как на те, в которых я сейчас бегала по утрам на стадионе.

В двадцатых годах двадцать первого века, которые я покинула, одежда обретет прежде утерянную простоту, вычурные вещи станут попадаться все реже. Популярность приобретут вязаные береты, свитера с орнаментами и с оленями, словно связанные бабушкой, очки в громоздкой оправе, смешные сарафаны в клетку…

Получается, мода в будущем, сделав круг, вернется к прошлым идеалам? Причем вернется не к импорту семидесятых даже (тут можно вспомнить высказывание о сапогах секретарши Верочки из фильма «Служебный роман», вышедшего в 1977 году), а к тем образцам, что выпускали швейные и обувные фабрики Советского Союза.

Модными в конце первой четверти двадцать первого века станут вещи, которые напоминают те, прежние, созданные советской легкой промышленностью. Эти майки, кофты, кургузые широкие брюки, плащи-тренчкоты из нейлона… А обувь? Эта дорогая ортопедическая обувь будет выглядеть один к одному как советская обувь фабрики «Скороход». Такая же страшная, неубиваемая и тоже из натуральной кожи.

А вот джинсы в будущем уже потеряют свою сакральность, станут повседневным предметом гардероба, хотя любовь к ним и сохранится. Они превратятся в универсальную одежду для всех и даже станут в какой-то мере выполнять функции рабочей спецодежды.

И что я хочу сказать. Ну вот стоило людям из семидесятых так страдать и биться за фирменные джинсы, примерно такие, что я купила у фарцовщика Аркадия? Кто знал, что в будущем людям будет плевать на модную одежду и обувь? И актуальным станет то, что называется «бабушка-стайл», то есть популярным будет тот самый стиль, от которого сейчас бежит молодежь семидесятых.

Дорогая, вычурная, причудливая мода с течением времени возьмет да и исчезнет, предметы гардероба потеряют сложные формы и кричащие детали. Вместо размерной сетки появится такое понятие, как оверсайз.

Люди устанут от моды, от желания выделиться, им надоест самовыражение. В конце первой четверти двадцать первого века станет модно быть немодным.

Джинсы сейчас, в конце семидесятых, кажутся многим символом бунта и свободы, но через сорок шесть лет они наконец превратятся в повседневную одежду, как и было задумано изначально.

А в будущем людям захочется покоя и размеренности, того самого «застоя»… Ведь тяга к бунту и свободе самовыражения – это ведь что-то такое, подростковое? Временное явление, вызванное «болезнями роста».

…Никитин открыл мне дверь и растерялся:

– Ого… Аленка, ты такая модная!

– Нельзя? – серьезно спросила я.

– Тебе можно все, – сказал он. – А ему – ничего.

Он опять говорил о себе в третьем лице. Потом все-таки обнял меня и долго не отпускал. От него привычно пахло ладаном.

– Что-то случилось, Стас? – спросила я.

– Пойдем. – Он прошел в свою комнату, попросил меня сесть на стул. А затем положил на мои колени августовский номер «Юности».

– Ты знаешь, – кивнула я.

– Все знают. – Он сел на узкую кровать, застеленную серым шерстяным покрывалом, положил руки себе на колени. – Я тебя поздравляю. Почему ты мне