Скандальное ЭКО - Елена Николаева

— Куда? — опешив от такого поступка, смотрю на него во все глаза.

— В стресс-терапию. Орать хором полезно. Не знала?

Я ежусь от холода, а этому сумасшедшему хоть бы что! Дубленка нараспашку. Ворот тонкой черной рубашки расстегнут на несколько пуговиц. Сквозь него виднеется мощная рельефная шея и треугольник смуглой груди, украшенный мягким шелком курчавых волосков.

Тело мужчины практически расслабленно в отличие от моего.

Поставив машину на охрану, Дава тянет меня к опушке леса. Ноги вязнут в глубоких сугробах. Каждый шаг мне дается с огромным трудом.

Доходим до ближайших кустов и останавливаемся.

Боже, мне уже жарко…

Руки сами распахивают пальто.

С трудом переводя дыхание и чувствуя, как сердце стучит в висках, я озираюсь.

Как же здесь красиво! Как хорошо.

Когда в последний раз я была в таком зимнем лесу, укутанном в искрящее серебро? Он будто хрустальный.

На зардевшихся от закатного солнца елях сверкает иней, переливается желто-рыжим янтарем.

Деревья убраны в снежное кружево, в тонких оранжевых лучах солнца оно пестрит розово-фиолетовыми бликами.

Невероятная красота! Сказочная.

Из сугробов торчат верхушки иван-чая и тонкие ветви кустарников. В них больше метра высоты, и мы среди этой природы как два заблудших скитальца. Запыхавшись, смотрим друг другу в глаза.

Мороз крепчает. Я стараюсь дышать носом, потому что февральский чистый воздух обжигает горло и легкие огнем.

— Кричи, — командует Дава, пригвождая меня к месту своим бескомпромиссным взглядом.

Я мигаю ресницами и не понимаю, зачем мне это. То есть, понимаю, это такая нестандартная психотерапия, но кричать я все равно не буду.

— Еще чего! — возмущаюсь я. — Сам кричи.

— Это нужно тебе, не мне, но я могу за компанию поорать.

— Вот и ори. Зря сжимал руль, что ли?

— Значит, не будешь? — прищурившись, уточняет Давид.

— Нет, — отвечаю как можно тверже.

— Уверена?

— Да.

— Арина, ничего постыдного в этом нет. Кричи! — говорит Дава с нажимом, подходя ближе. Настолько близко, что я начинаю чувствовать запах его горячей кожи и вместе с ним легкое головокружение.

— Что у тебя здесь?

— Где?..

— Вот тут….

Руднев проводит теплыми пальцами по скуле, а затем неожиданным захватом притягивает за затылок к себе.

Не успеваю опомниться, как его твердые губы врезаются в мои, запечатывают мой рот горячим и влажным поцелуем, вызывая сладостное сокращение внизу живота.

Боже…

За закрытыми веками проносятся искры. Из груди вырывается низкое, беспомощное мычание. Ничего разумного выдать я не могу. Ни мыслями, ни ртом.

Содрогнувшись от пронзившего меня тока, я в шоке распахиваю глаза. Ноги становятся ватными, колени подкашиваются, а нежная кожа губ начинает саднить от того, с каким напором Руднев пытается меня продавить. И делает это так искусно, что голова кругом.

Упираюсь руками в твердую, как камень, грудь, пытаюсь оттолкнуть, молочу его по плечам, но все напрасно. В тисках его сильных рук не остается ни малейшего простора для маневра.

Дава горячий, как печка, и пахнет вкуснее любого искушения. Он грех в чистом виде.

Задыхаюсь, когда мужчина вжимает меня в себя еще сильнее. Запускает пальцы в волосы и стягивает их на затылке так, что я вынуждена ему подчиниться.

— Отпусти! А-а-а-а-а!!!! Дура-а-ак! Сволочь! Псих! Ненормальный!!! — вырывается наружу череда криков, когда он позволяет мне перевести дух, и тут же набрасывается на мой рот обратно. Заглушает своим вылетающие из меня грязные ругательства. Атака становится яростней. Раздвинув мои губы языком, он прорывается им внутрь. Острые, как иглы, ощущения накрывают меня с головой. Обжигают. Одурманивают.

Боже, доктор Руднев свихнулся?

И я? Я тоже свихнулась?

Мое сердце останавливается, когда я чувствую, какой он сладкий на вкус.

Язык Давида слишком напористый. Слишком искусный. Я проваливаюсь в бездну, теряя себя, потому что то, что он делает с моим ртом и телом — противозаконно по всем канонам! Человеческим и божьим! Абсолютно недопустимо! И это.…

Это, блядь, ни с чем не сравнивается!!!

Так меня еще никто не целовал! Даже Марат. Даже насильно.

Вообще никто!

Никто не вытаскивал из меня душу дьявольскими приемчиками.

Низ живота приятно сводит. Пульс становится неуправляемым. Шум в ушах вместе с хваткой на затылке усиливается. Сердце набирает обороты. Бахает во всех уголочках черепа. Когда наши языки сплетаются, по телу разливается дрожь, и кожа покрывается волной мурашек. Я вот-вот готова сдаться чужому мужчине и позорно застонать. Вот только Давид обрывает это безумие. Останавливается также резко, как начал меня целовать.

Незавершенность беспощадно меня ломает. Ярость мигом подступает к горлу.

— Кричи! — хрипит Руднев, переводя дыхание и слегка отстраняясь от меня.

— Сволочь! — ударяю кулаками его в грудь, нервно облизываю губы, и они сразу зябко стынут на морозе.

Давид плотоядно смотрит на мой рот, потом в глаза, потом снова на рот, но никаких действий не предпринимает. Абсолютно. А я, как дура, таращусь на него.

— Ты больной?!!! — выдаю в сердцах.

— Я сказал кричи!!! — рявкает, и меня, наконец, от злости прорывает.

Ору так громко, что в ушах закладывает, горло продирает крупной наждачкой. Легкие раскрываются.

Кричу! Кричу! Кричу во всю мочь. Так оглушительно, что эхо наверняка докатится до стен Китая.

Долго и яростно ору. А когда к моему голосу примешивается крик Давида — раскатистый и могучий, — я совершаю финальный заход и мгновенно хрипну, выплескивая наружу все, что жгло меня изнутри. Вместе с гневом уходят силы.

Опустошенная и уставшая заваливаюсь Рудневу на грудь.

Он нерешительно меня обнимает и шумно дышит в макушку. Его сердце за грудиной гулко стучит.

— Умница, — сипло выдает мужчина.

— Ненавижу тебя… — судорожно вздыхаю, чувствуя, как ко мне потихоньку возвращается душа, и мне реально становится легче. Даже вечер расцветает новыми красками…

Глава 38

Давид

Добро пожаловать в клуб орущих, Давид Артурович!

Что-нибудь о правилах субординации с пациентами слышали?

Нет! Ни хрена не слышали!

Руднев, ты долбоеб?

Не мог вывести ее на эмоции другим способом?

Какой там у психологов метод? Вытащить из пациента самые болезненные триггеры наружу и заставить орать так, будто от этого зависит его жизнь.

Ну и сколько бы мы так стояли в снегу, разговаривая о ее муже? Час? Два? Три? Целую вечность? Пока бы не превратились в заледеневших снеговиков.

Арина сейчас как оголенный нерв. Одно лишь воспоминание о случившемся может разрушить ее до основания.

Да, я знатный псих, переключил ее на себя и теперь торчу посреди опушки леса с упирающейся в ширинку эрекцией. Ощущения, мягко говоря, не из приятных.

Сука, Руднев, до чего ты докатился? Целуешь в лесу чужую жену и ловишь