И даром не нужна - Елена Шторм

же отравили и у меня есть шансы стать вдовой в первую же ночь! Может, стоит ещё раз подумать, не хочет ли он меня убить. И с этой мыслью… ориентироваться.

Пользоваться ситуацией.

Но мужчина снова вздрагивает всем телом. А потом — явно пытается встать, но по сути сползает с кровати на пол.

Кажется, в этот момент что-то внутри бьётся — и я понимаю, что «добить человека», как и «сидеть и смотреть» — не совсем мои мысли, не из прошлой жизни.

Резко спрыгиваю с кровати.

— Аштар? — зову принца по имени, впервые и явно не в той ситуации, в какой представляла.

Он стоит на четвереньках. Одна рука упирается в пол, вторая вцепилась в грудь. Всё его тело бьёт крупная дрожь, а ещё что-то… светится?

Сажусь на корточки рядом, трогаю его спину.

Руку обжигает — так сильно, что я её отдёргиваю!

Это вообще не жар человеческого тела при болезни. Больше похоже на кастрюлю на плите! И я вдруг понимаю, что во всём этом новом безумии — светится его кожа, под волосами.

Мужчина дёргает головой.

Волосы падают с его спины, открывая… позвонки, которые я умудрялась раньше не видеть, хоть он и ходил передо мной голым дважды. Три из них обхвачены кругами. Внутри — резкие линии и острые углы формируют узоры. Внезапно очень похоже на печать, на ту, что я видела пару часов назад на собственной ноге!

Принц опускает голову ниже.

— Там… кар…

Он отрывает руку от пола, делает жест — и за моей спиной что-то мягко падает. Мужская одежда съезжает с кресла — понимаю, обернувшись.

«Печати» вспыхивают, и мужчина с новым стоном, как подрубленный падает на пол.

— Что⁈ — спрашиваю я испуганно.

— Карман… — получается у него.

Ладно. Я дёргаюсь к креслу, обшариваю его одежду. Карман оказывается с внутренней стороны куртки — и там пальцы находят совсем маленький пузырёк. С какой-то жёлтой жидкостью — тоже светящейся в темноте! Похоже на расплавленное золото, на лунный свет за стеклом.

Впрочем, мне не до любований.

— Это? — Снова оказываюсь рядом.

Он даже не кивает. Дрожащая рука пытается зацепить склянку, цепляет мои пальцы. Подумав, я отвожу её и отвинчиваю крышку — вряд ли он быстро справится сам в таком состоянии. Потом сую склянку буквально ему в рот.

Он глотает эту светлую жижу, сразу зажмуривается.

Круги на его коже тут же вспыхивают как фонари. Он вздрагивает, снова сгибается, подтягивает колени к груди. Заходится в приступе кашля — таком жестоком, что некоторое время я вообще не понимаю, чем это всё должно закончиться.

На его руках, на ковре остаётся похожая на чернила дрянь.

Я невпопад задаю какие-то вопросы; пытаюсь узнать, звать всё же подмогу или нет.

Получаю слабое мотание головой.

Тогда сажусь рядом, задом прямо на ковёр — и сижу.

Мысли в голове бьются шумно и бестолково, как пара мух в стеклянной банке.

Тело мужчины расслабляется мучительно медленно. Но всё же судороги становятся реже, кашель слабеет. Наконец, он переворачивается на спину и лежит так, ещё тяжело дыша и прикрыв глаза сгибом локтя.

После долгого молчания начинает шептать:

— Представляю… ты другого ожидала от первой ночи… — Получается у него как-то шелестяще и слегка безумно. — У меня в планах было только найти на тебе печать, это… сверху.

— Вы в состоянии говорить?

— Не особо.

Вздыхаю.

— Если мне нужно что-то срочно знать или сделать — постарайтесь сказать сейчас. Я сделаю, даже если ваша смерть меня в целом не расстроит. Может, всё-таки позвать кого-нибудь? Скала? Лекаря?

Он убирает локоть от глаз и некоторое время изучает меня. Вот так вот лёжа на полу, с каким-то отрешённым интересом, почти без смущения и иных эмоций.

Глаза стали светлыми.

Потом он просто молча пытается подняться. Цепляется за кровать, не просит помощи, кое-как забирается обратно на брачное ложе.

Утыкается лицом в простыни — и затихает в таком положении. Больше ничего не говоря.

У меня много вопросов.

Я не уверена, как задать их и, главное, зачем.

Просто встаю, обхожу кровать, тихо устраиваюсь на своём месте.

В этот раз засыпаю действительно долго — но до утра мы спим относительно спокойно.

* * *

Когда я просыпаюсь вновь, в комнате светло.

Когда сажусь — понимаю, что на другом краю кровати сидит мужчина, застёгивая рубашку.

— Разбудил? — спрашивает он тихо и хрипло. — Снова.

Несколько секунд я прихожу в себя. Пытаюсь понять, сколько прошло времени с тех пор, как заснула в последний раз — час, два?

— Как самочувствие?

— Нормально.

Принц слегка поворачивает голову, и вид его почти кричит о том, что он врёт.

Бледная кожа стала ещё белее. На ней, под глазами темнеют вены — и мне не кажется, что это естественный рисунок. Сидит он слегка сгорбившись, что для него явно ненормально.

— Расскажете, что произошло?

Отворачивается снова.

— Иди к себе. Позавтракай. Я позову потом.

Кладу подбородок на колени. Понимаю, что даже уже одеялом не прикрываюсь — быстро же, чёрт побери, смирилась. Всё это добавляет неловкости в и без того неловкий разговор.

Некоторое время я молчу, настороженно слежу за движениями мужа дальше. Потом всё же вздыхаю:

— Раз уж вы почти оделись, попросите служанку принести одежду и мне?

Пауза.

— А. Да.

Через четверть часа я действительно иду к себе.

Добираюсь до спальни. Там? Умываюсь и причёсываюсь. Прошу принести мне завтрак в комнату — спускаться сейчас в столовую нет ни малейшего желания.

И снова, как и два дня назад, я вдруг понимаю, что не хочу особо ничего делать.

Только вот пока и не нужно. Нет, башня не вымерла — за стеной ходят люди, сегодня днём должен продолжиться праздник, не зря же гости ехали издалека! Но почему-то я не могу сконцентрироваться на этом. Брожу по комнате, тереблю прядь волос, варюсь в собственных мыслях.

Мелодия приходит и говорит, что меня вызывает его высочество, где-то через час.

Тогда я, конечно, иду.

* * *

— Дорогая.

В этот раз принц сидит не в лаборатории, а в комнате рядом со спальней. Здесь тоже есть небольшой письменный стол, а ещё чёрное кресло — которое слишком хорошо подчёркивает его бледность и разбитый вид. Слегка растрёпанные волосы спадают на одно плечо.

В груди проклёвывается росток, который я мысленно хватаю пальцами и выщипываю.

Я не буду его жалеть. Он не жалел меня ни минуты, и что бы с ним ни происходило — это не исправит того факта, что именно он собственными руками разрушил