Запретная для Севера - Ария Гесс

— Где она? Где моя Серафима? — орет в лицо, брызгая своей слюной, но после этого отпускает горло.

Я кашляю так, словно готова выплюнуть легкие. Мне очень страшно и хочется сбежать, уйти из этого ада, от цепких мерзких рук этого наркомана.

— Ее больше нет, — отвечаю хрипя.

И это становится моей очередной ошибкой.

— Где? Где она? Где она? — шепотками, все сильнее и сильнее сжимая мои запястья, молотит он себе под нос. — Ты… ты помогла ей сбежать?

Теперь я уже не могу сдержаться. Слёзы заливают моё лицо. Я кричу, но он не перестает. Не отпускает меня, сильнее, до синяков, сжимая мои руки.

— Ты не понимаешь! Она все равно не вышла бы за тебя! Смирись! Давай попросим родителей поженить нас, и все закончится! — кричу ему сквозь сопли и слёзы, уже не уверенная в том, что действительно этого хочу.

Его взгляд меняется. Он отпускает меня, садясь всем весом на мой живот и заставляя завыть от боли.

— Что ты сказала? Жениться на тебе? Вместо Серафимы?

— Это было бы лучше, чем разорвать свадьбу из-за того, что Серафима ушла бы к твоему брату!

Он дергается, словно от пощечины. Лицо искажает гримаса, которую я бы и в страшном сне не видела.

— Пожалуйста, — скулю, от его взгляда начиная плакать ещё сильнее. — Пожалуйста, не надо…

— Тшш, — давит мне локтем на горло и шипит в ухо. — Закрой свой ебаный рот и жди, сука. Все получат то, что хотели, — его больной хохот отражается от стен комнаты, заполняя собой мою голову.

Сколько раз я пожалела о том, что приехала к нему? Кажется, миллион.

Когда Герман привстает с меня, тут же кидаюсь в сторону двери, чтобы убежать, но он хватает меня за волосы. Я отбиваюсь ногой, падаю, кричу, но он хватает меня за ногу и, протянув по полу, поднимает и кидает на кровать животом вниз.

— Ублюдок! Не смей! — плачу, захлебываясь от осознания того, что произойдет, и я не в силах этого изменить.

Он давит рукой на мою голову, вдавливая ее в кровать, а другой рукой задирает мое платье и грубо входит.

Мой крик разрывает пространство на множество частей. Кажется, что меня режут изнутри. Он вонзается в меня снова и снова, разрывая на части. Я чувствую, как по ногам течет что-то жидкое. Предполагаю, что кровь…

Сознание туманится от боли, я почти ничего не чувствую, лишь яркие вспышки агонии, в которую раз за разом он меня отправляет.

Прокусив язык, я кричу и считаю секунды до того момента, когда он наконец кончит.

Но когда это случается, он не останавливается. Перевернув меня на спину, он входит в меня снова.

У меня нет сил сопротивляться. Периодически он ещё и душит меня, и я просто не в силах прекратить это мучение.

— Северин, — хриплю от беспомощности, когда он делает очередной глубокий толчок и кончает в меня, — убьет тебя.

Он хватает меня за горло — жестко, без остатка сдержанности. С каждым его сжатием дыхание рвётся. Снова появляются силы, чтобы бороться, но их так мало… Я скребу его запястья, ногти ломаются в кровь. Вместо слов — сиплый, предсмертный шепот:

— Умоляю... отпусти...

Всё мелькает — всполохи его оскаленных, словно у зверя, зубов, его истеричный смех.

Хруст — самый болезненный, громкий и почти осязаемый.

Мне больше не больно.

За миг до финала я смотрю в его глаза: глаза безумца, в которого мне по несчастью случилось влюбиться.

Все стирается. В голове вспыхивают воспоминания о маме, о сестре, о когда-то счастливой жизни. Я больше не вижу его. Я больше не чувствую боли, не ощущаю давления. Я закрываю глаза и улетаю. Туда, где обязательно встречу его.

И отомщу за свою смерть.

38

Герман

Хруст, раздавшийся под моими пальцами, словно отрезвляет. Разжав пальцы, я тычу ими в Святославу.

— Вставай, блядь! — кричу, внутри бурлит агония. — Вставай, сучка! Вставай! — пинаю ее кулаками, но эта падла остается лежать неподвижно.

Тело окатывает дрожью. Голова то и дело дергается вправо, и внутренне мне хочется разораться от того, что я ещё не могу до конца принять, на деле же просто смеюсь.

Смеюсь над ее телом…

— Вставай, вставай, — бубню одно и то же, но эта сука упорно лежит с открытыми стеклянными глазами и не моргает.

Сползаю с кровати, ощущая кровь на своем члене и между ног.

Блядь, блядь, блядь. Тяну с кровати простынь, чтобы оттереться, но вместо этого сам пачкаюсь в этом дерьме.

Смотрю на свои пальцы, и мне кажется, что они липкие, по локоть в крови, они склеились между собой, словно горячая смола, и я тону в ней. С головой. Стены давят, вынуждая спуститься на пол и закрыть руками голову.

В ушах жужжит, словно рой пчел. Я отмахиваясь от них, кричу, кидаю предметы мебели. Слёзы катятся по щекам. Я снова подхожу к ней.

— Вставай! — теперь уже злюсь.

Хватаю ее за руку и дергаю на себя, но она валится на пол словно тряпичная кукла.

Между ее ног кровавое пятно, на шее черные борозды от пальцев…

Она сама себя задушила… Пячусь назад, вырывая светлые волосы.

Она сама… сама задушила. Не я. Не я. Она сама… Отбегаю от нее к углу комнаты и сажусь, сжав колени. Смотрю на неё.

Она валяется на полу, не двигается. Волосы раскинулись веером, и я жду, что она сейчас пошевелится, встанет на четвереньки, заорёт зверем, вцепится в меня зубами — но она не делает этого.

Почему?

— Мертва! — кричу в воздух. — Она не сможет ничего сказать, потому что мертвая!

Смех вырывается бесконтрольно. Мне становится легче, когда я смеюсь. Даже встаю на ноги.

— Молчишь теперь? — толкаю ее ногой. — Вот и молчи, сука! Сколько ты всего сказала мне, а?! — хожу вокруг ее тела, периодически крича на неё. — Ты у меня в глотке как кость от рыбы сидела. Глотать невозможно было. А всего-то надо было, — звон смеха сменяется моим истошным криком. — Тупая тварь! Из-за тебя я стал убийцей!

Она не отвечает мне. Она тихая, покладистая теперь, как сломанная кукла из моего детства, но тогда избавиться от них было легче. Тогда я просто засыпал их землей во дворе. С ней все сложнее.

Бах-бах-бах!

Сердце долбит, как топором по двери. Просит вынуть его оттуда. В ушах струится шум, в глазах пятна, и, кажется — нет,