Запретная для Севера - Ария Гесс

— Поеду! — огрызаюсь отцу и тут же получаю громкую пощечину, свалившую меня с ног.

— У меня осталась всего одна дочь, — присев рядом, говорит отец, положив ладонь на мою мокрую щеку. — Только ты, Сима. И я ни за что не подвергну тебя опасности.

Он резко встаёт, и не успеваю я подбежать к двери, как ее тут же замыкают.

— Трус! — кричу, тарабаня в дверь так, что ногти ломаются. — Ты жалкий трус, который не смог сохранить нашу семью! Трус! — сползаю на колени, всхлипывая от внутренней боли.

Несколько часов я беспрерывно кричу и стучу в дверь, но мне не открывают. Слёзы закончились, лишь ощущаются опухшие, словно после укусов пчел, веки и дикая, пульсирующая головная боль.

Пусть болит. Пусть, черт возьми, болит! Потому что кому-то сейчас даже это недоступно.

Моя родная…

Свернувшись в комок возле двери, я закрываю глаза и вспоминаю о маме с сестрой. Мир развалился. Я будто ослепла.

Меня лишили не сестры… Меня лишили воздуха. Меня лишили сердца.

41

Север

Моя жизнь всегда была похожа на американские горки с утяжелителями в виде перестрелок, семейных разборок и войны кланов за власть.

Когда же я встретил ее, в мою жизнь добавилось ещё и постоянное желание контролировать ее жизнь. Я пытался забыть. Пытался найти утешение в других. Пустота. В груди словно зияющая дыра, которую может заполнить лишь один человек. Запретный для меня человек.

Когда накануне получаю сообщение от охраны брата о принятии им запрещенных препаратов, вылетаю в тот же день. И каково же было моё удивление, когда узнаю, каким образом отец женщины, укравшей моё спокойствие, воспитывает ее…

Когда ее сестра умоляла отпустить телохранителя Святославы и помочь ей, я не думал. Действовал на чертовых инстинктах, которые она словно ввела под мою кожу. Постоянное желание защитить ее надоедает и раздражает меня настолько, что хочется разъебать все и вся. Но когда я вижу, как ее тащат по дороге за волосы, словно это не принцесса русской мафии, а дворовая собака, у меня срывает все установки.

Я превращаюсь в того, перед кем боятся дышать.

Ломаю шею гондону, подвесив его в воздухе. Слышу хруст его позвонков и ощущаю удовольствие, растекающееся по венам.

Женщины и дети — это те, кого никто не смеет трогать. Но Серафима не просто женщина… И они прекрасно знали это. И поплатились за каждый неверно сделанный шаг.

Я не поехал за ней в особняк намеренно. Не смог бы сдержаться. Вытравил бы ее из головы самым легким, и в то же время самым недоступным для меня способом. А потом я остановил себя. Решил разобраться с ее трусливым отцом.

Он умолял меня оставить его в живых. Клялся, что ничего не знал об охране. И я поверил ему. Ради неё.

Спустя час раздался звонок. Тот, кто никогда в жизни не просил у меня помощи, умолял вернуться в Россию и решить какую-то проблему. И я не смог отказать. Оставил девчонку своим людям с четким намерением решить дела отца и вернуться.

Это произошло даже быстрее, чем я думал.

Новость о том, что Святослава Одинцова мертва, прилетела неожиданно и… печально.

Позорное объявление и ее последующая смерть были объективно логичны. Девушка не смогла смириться с позором, а Гер… мать его, только подлил масла в огонь. Уебок. Наверняка он не отказал ей по-человечески. Наверняка сделал это так, что девушка не выдержала…

Первым делом отправляюсь в Париж. Разрешаю людям выпустить Серафиму из особняка, потому что знаю — сейчас ее ничто не остановит. Но, когда приезжаю в их дом, узнаю, что ее, блядь, заперли!

Снова этот ублюдок делает так, чтобы я сломал нахрен ему шею.

Отца Серафимы приказываю закинуть в самолет и отправить в Россию. Сам же, сжимая кулаки, иду по коридору, ведущему в комнату девушки. Один удар, и дверь открывается. А на полу… она. Смотрит в потолок, лицо бледное, словно неживое.

— Пошли, Серафима, — подаю голос, но ей все равно. Она не двигается, лишь изредка моргает, из-за чего я и понимаю, что она вообще жива. — Вставай, — присаживаюсь рядом, но она не реагирует.

Поднимаю ее на руки и выношу безвольное тело из комнаты.

Когда кладу ее на заднее сиденье своей машины, она задает лишь один вопрос:

— Ты отвезешь меня к ней?

Киваю.

— Мы летим в Россию, ее тело тоже в пути. Мы должны похоронить ее на родной земле.

Она моргает, выражая свое согласие, а потом, свернувшись в клубок, отворачивается.

Только сейчас я замечаю, в каком виде она приехала в дом к отцу: прозрачная ночная сорочка, босые, поцарапанные стопы…

Снимаю с себя пальто и накидываю на нее, а потом сажусь за руль. Всю дорогу думаю лишь о том, чтобы Серафима не отключилась, чтобы набралась сил выйти перед всеми и попрощаться с сестрой. Но она ничего не ест, даже когда я силой пытаюсь запихнуть в неё хоть что-то в самолете. Она лишь смотрит в одну точку и сидит словно мертвая.

Душу разрывает на части. Грудь горит в районе солнечного сплетения до изнеможения, до агонии.

— Ты должна поесть хоть что-то, иначе не сможешь даже прийти на похороны. Я не позволю.

Она поднимает на меня такой яростный взгляд, словно она обезумела, словно как дикарка кинется на меня.

— Только попробуй, — говорит еле слышно. — И я убью тебя вместе с твоим гребаным братом.

Непроизвольно хмурю брови. Конечно, она обижена, что Герман косвенно, но все же оказался виновен в смерти ее сестры, но разве это не ее жених, которого она целовала при всех представителях клана? Разве это не тот, за кого она должна выйти замуж?!

— Я понимаю твою боль, но тебе нужно успокоиться, — стараюсь максимально смягчить голос, но ее словно с цепи срывает.

Она поднимается и замахивается. Перехватываю ее хрупкую ладошку и накрываю своими.

— Ты холодная, нужно переодеться.

— Не нужно, — цедит со злостью, вырывая руку. — Не нужно! Это вы убили ее! Это он убил ее! Герман убил Святославу! Она никогда не покончила бы жизнь самоубийством! — кричит она, и я обнимаю ее. Прижимаю к своей груди, мечтая хоть как-то унять ее боль. Если бы можно было перенять ее и прожить вместо неё, я бы сделал. Она слабая, она не выдерживает.

— Ты же веришь мне? — стонет мне в рубашку. — Ты же веришь? Он ее убил,