Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

— Мы заплатили им и за то, чтобы они несли их наверх, и за то, чтобы они несли их вниз, — говорит он. Эгоистичный урод.

Она какое-то время колеблется, а потом пожимает плечами.

— Я, пожалуй, закончу. Увидимся через два дня.

У Джеральда отвисает челюсть.

— Ты серьезно? Я заплатил за то, чтобы ты приняла участие в этом восхождении.

— Да, и мы уже почти на вершине, — отвечает она, беззаботно пожимая плечами, — так что я хочу сделать это.

Я встаю, собираясь отойти подальше от спорящих, как раз в тот момент, когда к нам подходят двое с аптечкой в руках.

— Мы врачи, — говорит женщина. — Что случилось?

— У него сломана нога, — говорю я. — Похоже на сложный перелом. Я сделала все возможное, чтобы вправить его, а потом зафиксировать, но лучше убедиться, что все в порядке.

Я жду, что Джеральд начнет возмущаться и утверждать, что я, вероятно, все сделала неправильно, но он молчит, пока женщина опускается на колени рядом со мной и немного разматывает бинты, чтобы отсмотреть травму.

— Ты врач? — спрашивает она. — Или медсестра?

Я качаю головой.

— Я проучилась два года в медицинской школе. Это все.

Она наклоняет голову.

— Ты прошла через самое трудное и бросила?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

— Я поняла, что это не для меня. — интересно, для нее это звучит так же фальшиво, как и для меня? Я вижу в ее глазах жалость, так что, возможно.

— Может, прекратим обсуждать Кит и сосредоточимся на моей гребаной ноге? — восклицает Джеральд.

Женщина игнорирует его.

— Ты хорошо справилась, — говорит она мне. — Не думаю, что я смогла бы так же хорошо зафиксировать ее.

Я уже отхожу в сторону. Я не хочу участвовать в этом разговоре.

— Любой мог это сделать.

— Нет, — говорит она у меня за спиной. — Не любой.

В лагере Барафу портеры уже установили палатку-столовую. Стейси спрашивает, почему я раньше не упоминала о медицинской школе. Прежде чем ответить, я бросаю обвиняющий взгляд в сторону Миллера, ведь это он им рассказал.

— Это просто не для меня.

— Но у тебя так хорошо получается! — восклицает она, пока я с трудом запихиваю в себя сэндвич с арахисовым маслом и бананом. — И ты всю поездку говорила о медицине. Ты уверена, что не хочешь вернуться?

Прежде, чем я успеваю ответить, в палатку заглядывает врач, которая оказывала помощь Джеральду, и жестом приглашает меня выйти.

— Ты очень хорошо справилась, — говорит она. — Почему ты бросила медицинскую школу после того, как прошла через самое сложное? И не пытайся убедить меня, что это не для тебя. Я видела выражение твоего лица, когда ты говорила это.

— Я допустила ошибку, — признаю я. — Я не заметила того, что должна была.

Она хмурится, но это мягкий, печальный взгляд.

— Мы все совершаем ошибки, — говорит она, застегивая молнию на куртке, чтобы защититься от ледяного ветра. — Ты ведь понимаешь это, правда? Каждый врач, который когда-либо существовал, совершал ужасную, трагическую ошибку. Мы просто должны сказать себе, что в целом мы помогли большему количеству людей, чем навредили.

— Но я навредила тому, кого любила, — отвечаю я почти шепотом. — Это меня подкосило. Это просто слишком большая ответственность.

Она чертит линию в пыли носком ботинка.

— Ответственность — это самое сложное, но это не значит, что от нее нужно отказаться. Каждый дар имеет свою цену, и эта цена — твоя. Просто подумай об этом. А, если захочешь поговорить, позвони мне. Она сует мне в руку бумажку со своим именем и номером телефона и уходит.

Я возвращаюсь в палатку, где все явно прислушивались, но делают вид, что поглощены едой. Я не смогу есть, когда внутри меня бурлит отвратительное прошлое, и я не хочу сидеть здесь и притворяться. Я поворачиваюсь и иду к окраине лагеря, где опускаюсь за камень и начинаю плакать.

В последний раз я разговаривала с Робом, когда выходила из библиотеки. Во Франции было невероятно поздно, и он был настолько пьян, что говорил невнятно. Меня это забавляло, но и слегка раздражало, потому что я все еще слышала голоса девушек на заднем фоне, а мне предстоял один из самых важных тестов в моей жизни, о котором он, казалось, совсем забыл.

Я рассмеялась и посоветовала ему проспаться. Он возразил, что не так уж много выпил. Я предположила, что он устал или просто не помнит — я видела его с друзьями раньше, и, когда они были рядом, он превращался в члена братства, не отставая от них ни на шаг.

— Иди спать, детка, — сказала я. — Прими ибупрофен и позвони мне завтра.

— Я так сильно тебя люблю, — невнятно пробормотал он. Я сказала ему, что тоже люблю его, но сказала это так, как родитель сказал бы истеричному малышу, словно подшучивая над ним.

Боже, как же я злюсь на себя, что сказала это именно так.

Звонок от его матери раздался посреди ночи. Когда она сказала мне, что он умер, я подумала, что это ошибка.

— Я недавно разговаривала с ним, — возразила я, но уже представляла его — безрассудного на опасном склоне, неспособного остановиться, несущегося к дереву.

— Они думают, что у него… — начала она, но так сильно разрыдалась, что не смогла продолжить. Отец Роба забрал у нее телефон.

— Кит, — сказал он больным, сломленным голосом, — они думают, что у него кровоизлияние в мозг. Из-за высоты.

И тут на меня обрушились все его симптомы, которые я проигнорировала: усталость, головная боль, невнятная речь. Если бы я хоть на секунду задумалась, если бы действительно выслушала его, а не смеялась над его заплетающимся языком, я бы сказала ему ехать в больницу, и все было бы в порядке.

Миллер садится рядом со мной на мерзлую землю и обхватывает меня руками. Я охотно прислоняюсь к его груди, хотя и не заслуживаю утешения.

— Что случилось, когда ты училась в медицинской школе? — спрашивает он.

Я никогда не признавалась вслух, что это была моя вина. Родители Роба слышали от