Запасные крылья - Лана Барсукова

назначение, хотя тот же Грушев упорно зудел, что нужно хотя бы попытаться. Называл фамилии, от которых это зависит, и даже пытался озвучить суммы, которые могли скорректировать маршрут. Но Василий так посмотрел на друга, что тот замолчал. Видимо, понял: еще слово – и примерно эту же сумму он потратит на вставные зубы. Василий Иванович уважал справедливость, даже если она была ему поперек горла. И никому – ни себе, ни Грушеву – не позволял роптать на порядок, который заведен в армии.

Василий пришел домой и, не переодеваясь, полез на антресоль за чемоданом. Варвара понимала такие вещи с полуслова.

– Куда? – тихо спросила жена.

– На Колыму, – жестко ответил муж.

Варвара, конечно, поплакала, но обошлось без истерики. Переезды были частью ее неявного контракта. Фактически она тоже служила в армии в должности жены офицера и принимала правила игры как суровые, но исключающие неповиновение.

А Витек вообще радовался возникшей сутолоке. Вместо тихого часа, который он ненавидел, в дом пришли веселые солдаты и стали выносить тяжелые коробки, в которые, как по волшебству, поместился весь их дом, одни стены остались. Это же просто праздник какой-то. Потом коробки погрузили в кузов машины, похожей на его игрушку, только значительно больше. Потом мама заплакала, хотя ее никто не ругал, и даже наоборот, папа гладил ее по голове и что-то говорил добрым голосом. Витек слов не разбирал, но интонацию чувствовал безошибочно. Потом еще интереснее: пришел дядя Грушев и подарил ему сладкую, малинового цвета звезду на палочке. Ее хотелось одновременно и лизать, и носить на пилотке.

А потом они поехали. Далеко-далеко.

Колыма

На Колыме солнце светило словно из последних сил. Выдавливало из себя жалкие пучки света, которые были бессильны обогреть эту заиндевевшую землю. Даже звезды в морозные ночи, как скопище любопытных глаз, с удивлением рассматривали людей, пришедших на эту землю. После Крыма, прокаленного жаром, Колыма показалось совсем мертвой, непригодной для жизни.

Но жить было надо. Хотя бы для того, чтобы дожить до отъезда. Варвара считала дни, проведенные в этом угрюмом краю.

Недалеко от них находилась женская колония, где зэчки тоже считали дни. Только они считали до окончания срока, а Варвара была лишена даже этой милости. Никто не знал, на сколько они тут застряли.

Каждый член семьи Стрежак реагировал на Колыму по-разному. Глава семьи, Василий Иванович, погрузился в службу с особым рвением, граничащим с яростью. Он дневал и ночевал на работе, нещадно гоняя подчиненных и разгребая завалы прежнего разгильдяйства. Может, надеялся, что это зачтется и его переведут на службу в более южные широты, а может, просто не хотел оставаться дома, где половодьем разлилась вселенская тоска. Варвара сникла, ходила с красными глазами и припухшими веками, а утешать и ободрять ее у мужа не было никаких сил. Он сам еле держался, гуляя во сне по крымским степям. Василий понимал, что ему, конечно, легче, чем жене. У него есть служба, есть долг, есть присяга, и потому в его колымском заточении есть смысл как участие в судьбе советской Родины. А у жены ничего такого нет, только долг перед мужем быть рядом. Но многие офицерские жены уехали к родным и ничего, растят там детей и пишут письма, которые под завывание колымской вьюги их мужья перечитывают по сто раз, а потом задумчиво смотрят в окно, где ничего не видно, сплошная белая завеса.

Василий завел разговор с Варварой: дескать, может, и нам так попробовать. Ради сына, который стал болеть с удручающей регулярностью. Витюша сначала держался на старых запасах здоровья, скопленных в раю, каким теперь казался Крым, а потом как прорвало. Каждый месяц то ангина, то еще какая ерунда. Кашель, сопли, хрипы, скачки температуры стали частыми гостями в их доме.

Но Варвара только горько усмехнулась. Куда ехать? Родителей похоронила, есть только брат Фима, да и то лишь по матери. Мать вышла замуж во второй раз, попав из огня да в полымя. Первый муж, отец Варвары, был гуляка с гусарскими замашками. Энергия брызгала из него, как искры из бенгальского огня. Он не просто пил, а кутил. Его легко можно было представить в красной атласной рубахе в окружении цыган и дрессированного медведя, родись он пораньше, до Великой Октябрьской революции. Советский строй отменил оргии с цыганами, а дрессированных медведей переселил в цирк, оставив Вариному отцу лишь убогую долю пьяницы и бабника. После развода он быстро сгинул, подорвавшись на паленой водке.

Обжегшись на первом замужестве, мать Варвары долго дула даже на воду. Этим дуновением в ее жизнь занесло Соломона, тихого еврея, который не пил, не гулял, не играл в карты и вообще избегал любых излишеств. Тихо жил, читая книги и грызя гранит науки. Работал Соломон в университете, о чем мать часто напоминала Варваре, призывая ее проявлять уважение к отчиму. У Варвары с ним не заладилось. Ее отец казался ей ярче, он был как дурман-цветок. А Соломон – просто сушеное растение неопознанной породы, гербарий на ножках.

От Соломона родился Фима. Такой же тихий и умный сын своего народа, еврейская кровь взяла свое. Фима был умным, старательным и с детства знал, что будет или часовщиком, или врачом. Обе профессии казались ему исключительно близкими. Между организмом человека и механизмом часов, по мнению Фимы, не было принципиальной разницы. Человеческий организм – те же часы, где все шестеренки связаны друг с другом, и поломка одной малюсенькой детальки ведет к тому, что движение останавливается, наступает тишина, смерть.

Варвара запомнила детский спор с братом. Она путалась в словах, пытаясь доказать, что человек – это больше, чем набор органов. Кроме печени, селезенки и прочих кровавых кусков внутри у человека есть какой-то свет. Нет, не то слово, неправильное. А какое правильное? Дух? Она тогда не нашла этого слова, оно спряталось в глубинах ее детского сознания, не желая, чтобы его трепали в бестолковом споре. А Фима, снисходительно улыбаясь, говорил, что Варваре надо больше налегать на учебу вместо пустопорожних фантазий. И да, хорошо бы не позорить семью тройкой по математике. На том и разошлись.

С годами споры прекратились ввиду их бессмысленности. Каждый остался при своем. К тому же у Фимы на руках козырей стало заметно больше. Он поступил в медицинский институт, а Варварин аттестат о среднем образовании запечатлел угрюмые тройки не только по математике, но и по биологии, заодно с химией и общей военной подготовкой.

Отношения брата и сестры, прохладные и прерывистые, как пульс кандидата в покойники, совсем сошли на нет, когда Варвара