Отпуск с бывшим мужем - Диана Рымарь

Но как мне расслаблять ситуацию? Как разряжать обстановку? Одними только разговорами, что ли? Конечно, общение у нас с Биной наладилось, но не настолько, чтобы я весь вечер вещал о разном и при этом ни разу не косячил…

— Ладно, — говорю я, сам удивляясь спокойствию в собственном голосе. — Значит, будем пить морской воздух и наслаждаться компанией друг друга.

И знаете что? Она улыбается.

Правда, в ту самую секунду я еще слабо представляю, что стоит за ее улыбкой.

Глава 27. Каверзные вопросы

Макар

Пока я любуюсь улыбкой Бины, нам потихоньку начинают приносить блюда.

Сначала официант ставит на стол пузатый стеклянный чайник с чаем — от него идет аромат мяты и лимонной травы.

Потом появляется корзинка с тем самым хлебом с оливками и розмарином — пахнет так, что слюнки текут. Следом — тарелочка с маслом, которое не простое, а с морской солью и какими-то зелеными крапинками.

Бина осторожно отламывает кусочек хлеба, намазывает масло и откусывает.

Глаза у нее закрываются от удовольствия, и она тихонько мычит что-то одобрительное. Я залипаю на ее губы — как они обхватывают хлеб. Интересно, она всегда так эротично ест или это для меня эксклюзив сейчас был?

Вскоре нам торжественно выносят снежного краба. Целиком, на огромном блюде, украшенного зеленью и лимонными дольками. Рядом ставят мисочки с соусами, щипчики для разламывания панциря, специальные вилочки.

Бина смотрит на все это богатство с каким-то благоговейным ужасом.

— Ох ты ж, — шепчет она, — а как это вообще есть?

Балдею от ее детской непосредственности.

Беру щипчики, показываю:

— Вот так ломаем клешню… Слышишь, как хрустит? А теперь достаем мясо… — вытаскиваю белоснежный кусочек, макаю в чесночный соус. — Попробуй.

Она неуверенно берет кусочек губами прямо с моей вилки. И тут же ее лицо преображается — глаза расширяются, брови взлетают вверх.

Так и зацеловал бы, ей-богу. Прямо пока жует.

— Тебе нравится краб? — спрашиваю, хотя ответ написан у нее на лице.

— Очень… — Она явно им наслаждается.

А потом вдруг Бина смотрит на меня с каким-то лукавым прищуром. И задает вопрос, которого я сейчас никак не ожидал:

— Как получилось, что в школе ты был жутким гадом, а теперь такой милый, Макар? Тебя где-то перепрошили? Заменили на версию два ноль?

Надо же, какие мы острые на язычок.

— Так-то это ты была в школе редкостной гадюкой… — отвечаю, ломая следующую клешню. Хруст получается особенно громкий, как будто я костяшками хрущу. — Я бы даже сказал — коброй, той, которая королевская.

Говорю это и прикусываю язык, потому что ступил на очень опасную территорию.

Так самозабвенно ругаться, как мы умеем делать это с Биной, у меня не получалось еще ни с одной девчонкой, даже с бывшей женой. На ровном месте, как два пальца… Хотя план был мило беседовать на свидании и вовсе не вспоминать школьные дрязги.

— Что ты врешь? Зачем? — В голосе Бины звучит неподдельное возмущение.

Она даже вилку с крабом останавливает на полпути ко рту.

Главное, сидит вся такая красивая на свидании со мной, мясо краба в рот кладет и вовсю меня подначивает.

Мелкая задиристая хамка. Если б не была такой очаровательной…

— Вообще-то, нашу школьную вражду начала ты, — открываю ей глаза, наливая себе чай.

А что? Пусть знает правду!

Надо видеть, как зачетно в этот момент у Бины вытягивается лицо. Прям не ожидала дама, что ситуацию перевернут не в ее пользу.

— Это как же? — возмущается Бина. — Ты мне коричневую гуашь на изо в сумку вылил! Сначала водой разбавил, а потом вылил и сказал, что это мне туда нагадили! Я потом эту сумку выкинула, а она любимая была. Да даже не в сумке дело, там же были учебники… Меня потом так классная ругала!

Воспоминание всплывает четко, как будто это было вчера. Помню ее лицо тогда — сначала недоумение, потом ужас, когда она открыла сумку. Помню, как она заплакала прямо в классе, а мне было… было хорошо. Месть свершилась.

Честно сказать, не знаю, о чем я думал, когда это делал.

Красная пелена застлала глаза, и хотелось мести. Мести, мести… Это слово в наших с Биной отношениях вообще сакрально.

— Нет, дорогуша, — говорю, макая хлеб в крабовый соус, — наша вражда началась задолго до того!

— Это когда же, по-твоему, наша вражда началась? — Она хлопает ресницами, и в глазах читается искреннее недоумение.

— Когда я тебя в кино позвал, а ты меня на смех подняла перед всем классом. Не помнишь разве? Все отвратительно ржали.

— Что?! — Ее возмущению нет предела. Она даже вилку на тарелку кладет, чтобы свободно жестикулировать. — А ты сам-то помнишь, как ты меня в кино позвал? И на какое кино?

— На какое? — спрашиваю с искренним интересом.

Эта информация напрочь вылетела из моей головы. А все почему? Да потому что мне было абсолютно похрен, на какое кино с ней идти. Главное было — позвать, показать, что я крутой. Хотелось сидеть с ней на заднем ряду, любоваться профилем, вдыхать ее аромат…

— «Обжора Берта и пончики судьбы»! — выпаливает она, и щеки у нее становятся розовыми от возмущения. — Комедия про толстуху, которая жрет все подряд и при этом хочет нравиться парням! Ты специально выбрал этот фильм!

Ой. А ведь да, помню теперь. Тогда казалось остроумным.

— А потом ты еще подсластил свое приглашение пожеланием, чтобы я не сожрала весь попкорн в ларьке, а то никому из зрителей не достанется, — продолжает она, и голос дрожит от старой обиды.

Неужели я мог такое сморозить? В девятом классе запросто. Но зачем на такое обижаться? Мальчишки всегда дразнят девчонок, которые им нравятся.

— Ты меня троллил за лишний вес! — Она смотрит на меня с обвинением. — За попу мою…

А ведь я всегда был в восторге от ее отменной задницы.

Она у нее что в школе была красивая, что двенадцать лет спустя. Просто идеальные булочки, которые так и просят, чтобы их потрогали…

— У тебя очень красивая попа, — вдруг вылетает из меня. — Я точно знаю, видел тебя в трусах прошлой ночью, и даже без них, когда ты купалась…

А все-таки как качественно она умеет краснеть… Сказка просто.

Румянец разливается от щек до самого декольте, и я не могу оторвать взгляд от этого розового сияния на ее коже.

Покраснеть-то покраснела, но, кажется, не прониклась. Наоборот, лицо у Альбины становится каменным.

Кажется, я