Попробуй сбежать - Виктория Рогозина

— Ты в безопасности, Ванесса, — сказал он наконец, чётко, почти жёстко. — Здесь. Сейчас. Со мной.

Она молчала, сжимая бокал обеими руками, как якорь. И впервые за долгое время внутри неё что-то дрогнуло — не страх, не злость, а усталое, опасное желание… перестать держаться.

Давид стоял напротив, опершись ладонями о край столешницы, и смотрел на неё не мигая, так, будто пытался разглядеть не лицо — трещины под кожей.

— Что между тобой и Каином? — повторил он тише, медленнее, уже без нажима, но с той самой опасной сосредоточенностью, от которой у людей обычно подкашиваются колени.

Ванесса не ответила сразу. Она резко, почти зло допила виски, словно это было лекарство, а не алкоголь. Стекло коротко стукнуло о стойку. Давид молча подлил ещё — немного, ровно столько, чтобы не опьянеть, а отпустить зажим. Он видел, как её плечи чуть опустились, как дыхание стало глубже, но дрожь не ушла, осталась — мелкая, упрямая, как отголосок холода, который въелся в кости.

— Мы… — она замолчала, провела ладонью по лицу, будто собирая себя по кускам. — Мы были друзьями. С детства. С самого раннего.

Слова выходили неровно, но она уже не останавливалась. Она рассказала, как они росли бок о бок, как Каин был рядом всегда — во дворе, в школе, в самых паршивых моментах. Как он вытаскивал её из дома, когда отец напивался и начинал ломать всё вокруг, как закрывал собой, как говорил: «Потерпи, я с тобой». Она говорила, и сама не понимала, почему голос звучит так пусто, будто эта история не про неё, а про кого-то другого.

— Я ему верила, — выдохнула она. — Всегда. Без оглядки. Когда он предложил встречаться… я правда думала, что это любовь. Что мы вместе, по-настоящему.

Давид медленно сжал челюсть. Он не перебил. Ни разу.

Она рассказала про «Формулу», про подставу, про сломанный контракт и внезапное обещание, что всё ещё может сложиться. Про «лейбл», про будущую музыку, про сладкие слова, которыми её кормили, пока под ногами рассыпалась почва. И как однажды Каин сказал, что есть люди, которые «помогут», что нужно просто поехать, поговорить.

Её пальцы вцепились в край бокала так, что побелели костяшки.

— А потом… — она запнулась, сглотнула. — Потом он просто… смотрел.

Она не стала вдаваться в подробности. Не нужно было. Всё и так повисло в воздухе — тяжёлое, липкое, мерзкое.

— Он позволил им сделать со мной это... Меня опоили чем-то, били… я не знаю, что случилось, потому что отключилась… но может оно и к лучшему, — сказала она глухо. — А потом он вывез меня за город. Я думаю… — она усмехнулась без тени веселья, — думаю, ему было всё равно, выживу я или нет. Ему просто было скучно. Он мне сам так сказал.

В кухне стало слишком тихо. Даже холодильник будто замер.

Давид медленно выпрямился. Внутри что-то щёлкнуло — холодно, точно, без лишних эмоций, но с окончательностью приговора. Он посмотрел на Ванессу сверху вниз.

— Он заплатит за это, — сказал он негромко. Не как обещание. Как констатацию факта.

Глава 32

Ванесса прикрыла глаза, провела ладонью по лицу, будто стирая усталость, и тихо, почти беззвучно сказала:

— Я просто хочу доучиться… спокойно. Получить диплом — и всё. Потом уеду. Куда угодно. Подальше отсюда. Подальше от него. Я больше не хочу быть частью этой истории.

Она запрокинула голову и допила остатки виски одним глотком, поставила бокал на стол. Алкоголь мягко разлился по телу, приглушая дрожь, снимая остроту боли, оставляя вместо неё странную, зыбкую лёгкость. Мир будто стал чуть дальше, чуть тише. Давид заметил это сразу — по тому, как у неё потеплел взгляд, как плечи опустились, но пальцы всё ещё подрагивали.

Он сделал шаг ближе, медленно, без резких движений, чтобы не спугнуть. Его голос прозвучал негромко, почти интимно:

— Боишься меня?

Ванесса открыла глаза и посмотрела на него прямо. Без вызова. Без кокетства. Просто честно. Несколько секунд она молчала, словно подбирая слова, а потом выдохнула:

— Нет. Не боюсь. — И, чуть помедлив, добавила: — Но опасаюсь. Ты… слишком сильный. И слишком многое можешь.

Уголок его губ дрогнул в короткой усмешке — не насмешливой, а понимающей. Он поднял руку, но не коснулся сразу, будто давая ей время отстраниться, если захочет. Она не отстранилась. Тогда он наклонился и легко, почти невесомо поцеловал её в висок — жест спокойный, лишённый давления, больше похожий на обещание, чем на притязание.

— Я не причиню тебе боли, — сказал он тихо, уверенно. — Ни сейчас. Ни потом.

Он наклонился медленно, давая ей секунду — не для отказа, а чтобы она сама шагнула навстречу. И она шагнула. Его губы нашли её — сначала осторожно, почти проверяя, живая ли эта связь, не рассыплется ли она от лишнего давления. Поцелуй был тёплым, глубоким, лишённым спешки, но в нём чувствовалась сила — та самая, что держала её на плаву весь этот вечер.

Он встал между её бёдер, не прижимая, не загоняя, просто обозначая своё присутствие. Его ладони легли по бокам от неё, опираясь о край стойки, создавая замкнутое пространство, где исчезали шум, страх, память о холодной воде и асфальте. Только дыхание — его ровное, её сбивчивое. Она почувствовала тепло его тела, уверенное, устойчивое, и это тепло неожиданно стало якорем.

Поцелуй углубился. Он не брал — он позволял. Его язык коснулся её губ легко, настойчиво, и она сама ответила, словно вспоминая, как это — хотеть не из страха, а из жизни. Тихий звук сорвался с её губ, больше похожий на выдох, и пальцы сами нашли ткань его рубашки, сжались.

Замкнутое пространство между его руками, стало всей вселенной. Шум мира отступил, затих, осталась только эта наэлектризованная тишина, наполненная гулом крови в висках и хриплым шелестом дыхания.

Пальцы Давида, прежде покоившиеся на стойке, начали медленное, осознанное движение. Его ладонь скользнула по её боку, ощущая под тонкой тканью дрожь мышц, упругую грудь, изгиб талии. Он не торопился, изучая её заново, будто читал слепым шрифтом историю её страхов и надежд, написанную на коже. Его большой палец нашел маленькие острые пики, обвел их контур, а затем накрыл грудь целиком. Через ткань тепло было почти ожогом. Потом — прикосновение, точное и чуть щиплющее, к соску, уже твёрдому и будто бы светящемуся на её внутренней карте. Ванесса ахнула, выгнув спину, подставляясь, прося больше, не словами, а всем телом. Её