Цена перемен - Юлия Арниева

— Осмелюсь спросить, миледи. К чему такие сложности? Котёл на огне греет воду со времён потопа. Зачем пропускать дым через воду… то есть через трубу в воде?

— Затем, мистер Пай, что у котла огонь греет одно днище, а здесь днище и всю трубу. Воды сорок ведер, а закипит она вдвое быстрее и на вдвое меньшем угле. И главное: из котла воду черпают, обжигаясь, а тут повернул кран, и она течет сама.

— Сама, — повторил Тримбл с глубоким сомнением и поскреб в затылке. — А ежели, прошу прощения, эта самая труба возьмет да прогорит? Железо в огне долго не живет.

— Не прогорит, пока её охватывает вода. Вода не даст железу раскалиться. Потому главное правило: воды в баке всегда должно стоять выше верха топки и жаровой трубы. Всегда. Оголится труба — прогорит за неделю.

Спорили мы три дня. Пай требовал делать весь бак из меди и заломил такую цену, что я предложила ему заодно позолотить кран; сошлись на железном корпусе с медной жаровой трубой, медь огня не боится и паяется. Кран я велела ставить бронзовый, пивоваренный, такие точились в Норвиче для солодовенных чанов десятками.

Следующую неделю прачечная превратилась в мастерскую, а я, к тихому ужасу миссис Бакстон, проводила в ней по полдня. Тримбл гнул листы на оправке у себя в кузне и привозил их на телеге, как огромные железные лепестки; в прачечной их стягивали струбцинами, размечали и клепали, и стук пошел по дому такой, что граф прислал Питерса узнать, не куют ли у нас, часом, осадную бомбарду.

Я проверяла каждый шов, заставила Тримбла перебить дюжину заклепок, поставленных вкось, и кузнец, поначалу глухо ворчавший себе в бороду, что женщина в кузнечном деле что лиса в курятнике, к концу недели уже сам подзывал меня смотреть и спрашивал, ладно ли. Пай паял свою трубу в углу, на жаровне, презрительно отворачиваясь от железного грохота, и его аккуратные медные швы блестели, как ювелирная работа. Крышку с заливной горловиной собрали последней, и спустя неделю посреди прачечной на свежесложенном кирпичном основании воздвиглось сооружение.

Испытание назначили на утро. Одного я не боялась вовсе и накануне растолковала это мастерам, чтобы не боялись и они: взорваться мой титан не мог. Верх у бака оставался открытым, под крышкой с горловиной, пару было куда уходить, и давления в нем не копилось. Закрытый котёл под паром в неумелых руках — бомба, об этом я помнила твёрдо и к паровым затеям зареклась подступаться без настоящего инженера. А открытый бак, худшее, что он умеет, это протечь… что он и проделал, с обидным усердием.

Наполнили бак, сорок два ведра, считал Норт, развели огонь, и первые полчаса всё шло до того хорошо, что я начала верить в легкую победу. Дым исправно гудел в жаровой трубе, бок теплел. Тримбл расхаживал вокруг победителем, Пай снисходительно кивал, Джейн держала наготове таз.

А потом из-под низа, там, где жаровая труба соединялась с днищем, выползла первая темная капля. За ней вторая. Через четверть часа на стыке уже посверкивала тонкая струйка; она стекала в топку, шипела на углях, плевалась паром, и чем горячее делалась вода, тем шире расходился проклятый шов. К полудню топка залилась, огонь заглох, и мой первый английский титан стоял посреди прачечной, окутанный паром и позором, как проигравший сражение линейный корабль.

Тримбл побагровел и предложил расклепать всё ко всем чертям и склепать заново, вдвое чаще. Пай снял очки, протер их, надел и объявил, что медь тут ни при чем, а виновато железо, дикарский материал. Я молчала, глядя на струйку и усиленно искала, где слабое место. И судя по всему оно было в одном-единственном месте, в стыке двух разных металлов: железо и медь, расширяясь от жара каждый по-своему, расшатывали шов, как два упрямца, тянущих дверь в разные стороны.

— Видал я такое, миледи, — подал вдруг голос Дик, всё утро молча подпиравший косяк. — На «Решительном» опреснительный куб точно так же слезился по стыку. Котельный старшина лечил его по корабельному: отбортовка пошире, под неё пенька, варенная в сурике, и поверх обжать.

Пай вскинулся было, что он медник, а не конопатчик, но я уже разворачивала доску. К вечеру мы втроем, Пай, Тримбл и я, начертили стык заново: широкий медный фланец, отбортованный по краю, просмоленная пенька в два жгута, поверх прижимное железное кольцо на болтах, чтобы шов можно было подтягивать, не разбирая бака. Дик стоял за плечом и одобрительно хмыкал. Переделка требовала еще недели, и я велела начинать завтра же, а сама третьего января с Диком и управляющим графа, мистером Эшби, отправилась объезжать канал.

Эшби служил Хавершемам четверть века, был немногословен, основателен и поначалу поглядывал на меня с вежливой выжидательностью человека, которому велено слушаться, но не объяснено зачем. Растаял он на втором часу, когда обнаружил, что новая графиня разбирается в обмерах и переносит холод без единой жалобы.

А мерить зимой, как выяснилось, было сплошное удовольствие. Лёд держал, и там, где летом пришлось бы возиться с лодкой, мы шли прямо по руслу: Норт топором прорубал лунки, Дик опускал в них размеченный шест, а я записывала замеры в тетрадь закоченевшими пальцами. День стоял редкостный, тихий и слепяще-белый; камыши торчали из-подо льда седыми от инея щётками, на снегу вдоль берега тянулись аккуратные строчки лисьих следов, и единственными звуками на мили вокруг были хруст наста под сапогами да гулкие, протяжные стоны льда, от которых Джейн, увязавшаяся с нами, всякий раз приседала и хваталась за рукав Норта.

Картина с замерами складывалась пёстрая. Местами канал держал добрых шесть футов глубины, старое каменное ложе не пускало ил; местами шест уходил в наносы по середину, и Дик, вытянув его, красноречиво показывал мне налипшую бурую жижу. Восемь с лишним миль от мельничного плёса до выхода в Узу, три шлюза: верхний, Хоббсов, средний у Стоук-милла и нижний, ближе к Денверу, где наш канал вливался в большую воду, по которой ходили баржи на Линн.

Средний шлюз оказался крепче, чем я смела надеяться: ворота менять, но камень цел, и даже подъемный механизм, расхоженный Диком с помощью лома и пары крепких слов, со скрежетом, но провернулся. Мельник со Стоук-милла, дородный мистер Гудвин, вышел к нам на плотину и, узнав, о чём речь, разволновался до красноты: возить зерно сушей в