Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер

— Я, конечно, немолода, но не настолько, — съязвила Арсеньева. — И вы, Анна Викторовна, при всем уважении, этого помнить не можете.

— Читать можно и о том, чего не видел лично, — сказала я. — Я к тому, что прозрачная вода не значит пустая. В ней может быть такое, чего глаз не видит, а тело потом расплачивается. Кипячение — самый простой и самый дешевый способ обезвредить хотя бы часть этой невидимой дряни.

— Не такой уж дешевый по нынешним временам. Но что поделать, детей морозить тоже нельзя, — вздохнула Покровская. — Придется нам с вами, дамы, раскошелиться на дрова.

— Раскошелимся, — сухо сказала Арсеньева. — Сегодня на дрова. Завтра на мыло. Послезавтра потечет крыша в девичьей. Этот приют, дамы, — бездонная дыра.

Повисла тишина. Анфиса Петровна побледнела и опустила глаза.

— Елизавета Михайловна… — укоризненно начала матушка Покровская.

— Что? — Арсеньева вздернула подбородок, глядя на нас холодным, ясным взглядом. — Я говорю не про детей, детей жалко. Я говорю про заведение. Деньги на бедных у нас в городе собирают охотно. А Приказ общественного призрения этим пользуется, немедленно пуская собранное в рост. Старый состав губернатор разогнал, но новый никак не может стрясти долги со всех, кому прежний состав давал ссуды.

— Вы правы, Елизавета Михайловна, — сказала я, прежде чем Анфиса Петровна успела окончательно сникнуть. — Только вина здесь не на детях и не на тех, кто пытается держать заведение голыми руками. Дыра начинается там, где деньги, обязанности и спрос расходятся по разным бумагам. Но и Евдокия Степановна права. Не дело детей морозить. Давайте для начала скинемся и запишем, кто сколько внес на дрова.

— Для благодарности или вы надеетесь вытрясти эти деньги из приказа? — полюбопытствовала Арсеньева.

— Не надеюсь, как и на благодарность тоже. Но благотворительность без порядка слишком быстро превращается в счеты, кто больше помог.

А там, может, и найдем дно у этой бездонной дыры. По крайней мере я хотела бы на это надеяться.

Глава 17

Дамы достали из ридикюлей кошельки. Белозерова раскрыла записную книжку — с плотной серой обложкой и карандашом на тесемке.

— Евдокия Степановна, возьмете это дело на себя? — спросила она.

На меня, разумеется, никто не посмотрел. Еще вчера половина этих дам считала меня пустой финтифлюшкой с дурным характером, а день таскания горшков не возводит человека в ранг святого — ­по крайней мере, в делах денежных.

На самом деле их недоверие было мне только на руку. Если деньги окажутся у меня и я начну ими распоряжаться, завтра помощь приюту будет объявлена прихотью губернаторши, а послезавтра — распоряжением губернатора. После этого любая пожертвованная ассигнация перестанет быть милосердием и станет чем-то средним между податью и доказательством благонадежности.

Дамы из благотворительниц превратятся в моих приживалок при добром деле. Все их старания припишут не желанию помочь детям, а попытке выслужиться перед властью. Белозерова станет не женщиной, сумевшей навести порядок в счетах, а моей помощницей. Арсеньева из добровольной союзницы превратится в голосистую часть моей свиты. Покровская окажется не матушкой, поднявшей приходскую помощь, а благочестивым прикрытием губернаторшиной затеи. А если нам вдруг удастся расширить круг жертвователей, молва превратит их в людей, которых вынудили раскошелиться из страха перед властью.

К тому же Андрей совершенно не заслужил слухов о том, что его жена завела собственную кассу и через нее правит городом. Пока, во всяком случае.

Покровская посмотрела на Белозерову с досадой человека, обнаружившего на крыльце младенца.

— Кроме вас, некому, — сказала Арсеньева. — К тому же у матушки и деньги будут выглядеть благочестивее.

Действительно, деньги должны лежать у того, кому город уже верит. А я, если мне непременно хочется остаться втянутой в эту историю по самые уши, возьму на себя функцию портить всем настроение, напоминая, что благотворительность без порядка — всего лишь способ успокоить совесть.

— Деньги не должны выглядеть благочестиво, Елизавета Михайловна. Деньги должны быть разумно потрачены. — Покровская покачала головой и извлекла из ридикюля маленькую записную книжку. — Дамы, укажите, кто из вас сколько внес, и распишитесь. Придется мне завести отдельную тетрадь, а этот лист я туда вклею.

Что-то мне подсказывало, что одной тетрадью мы не обойдемся, но, пожалуй, я не буду торопиться радовать остальных этой мыслью.

В идеальном мире этому приюту нужен был ремонт. В совсем идеальном — изолятор для заболевших с отдельным входом: не бывает детского учреждения, где все и всегда на сто процентов здоровы. Но пока мы собирали деньги на дрова, потому что нормы снабжения от Приказа не подразумевали регулярное кипячение питьевой воды, и вполне вероятно, что скоро начнем собирать деньги на продукты. Я еще не изучала кухонные запасы, но можно было поспорить: рацион детей далек от того, что нормальный врач мог бы назвать детским питанием, не покривив душой.

Впрочем, тут и многие взрослые наверняка могли себе позволить только превратить голодание в недоедание — и безо всяких постов.

Я заставила себя не думать. Раз у меня нет возможности осчастливить весь мир мановением руки, следует делать то, что в моих силах. Поэтому пока — дрова.

Надо будет чуть позже спросить, сама ли Покровская пошлет кого-то за дровами или можно передать эту задачу смотрительнице, не потревожив Приказ.

Додумать я не успела. С улицы донесся стук копыт, потом по крыльцу простучали шаги — тяжелые и неторопливые, а еще спустя полминуты дверь отворилась, впуская отца Павла. И без того небольшая комната экономки стала и вовсе маленькой.

Смотрительница вскочила так резко, будто приехал не священник, а ее непосредственное начальство с ревизией. Евдокия Степановна деловито поднялась почти одновременно с ней. Быть женой священника, как я уже успела понять, означало уметь за секунду переходить от чая к похоронам, от разговора о дровах к таинствам и при этом не ронять достоинства.

— Отец Павел, — сказала она. — Слава Богу.

Я тоже поднялась вслед за остальными, не особо зная, чего ожидать.

Священник поставил на край лавки узелок и тряпичную сумку, которая выглядела увесистой даже на первый взгляд.

— Мир вам.

Анфиса Петровна склонилась под благословения. Следом Белозерова. Арсеньева, кажется, в последний миг вспомнила, что язвить сейчас не следует, и приняла благословение вслед за остальными дамами, как и я.

— Евдокия Степановна рассказала, что в приюте поветрие, — произнес отец Павел, развязывая