Право одной ночи - Кая Вереск

тела кричала обернуться, поймать взглядом хоть силуэт в одном из окон. Не оглянулась. Просто села в машину и назвала адрес — настоящий, куда я направлялась впервые за месяц.

Съёмная квартира встретила меня знакомой теснотой и запахом пыли — здесь никто не жил всё это время, и воздух казался спёртым, застоявшимся, как в доме, покинутом навсегда. Я поставила сумку у порога и опустилась на пол, туда же, где сидела три года подряд среди газетных вырезок и размытых фотографий, — туда, откуда всё началось.

Телефон предательски долго молчал в кармане, прежде чем я решилась достать его и набрать номер Алисы.

— Тая? — голос подруги дрогнул от неожиданности. — Господи, ты в порядке?

— Всё кончено, — сказала я, и голос сорвался на середине фразы. — Я ушла оттуда. Насовсем.

Повисла пауза, полная невысказанных вопросов.

— Ты дома? — спросила Алиса наконец.

— В квартире, — ответила я. — Пока в квартире.

— Я еду, — сказала она без раздумий. — Не смей никуда уходить.

Она отключилась прежде, чем я успела возразить, и я осталась сидеть на полу, глядя на разложенные передо мной, всё ещё не убранные с того самого вечера бумаги — теперь казавшиеся какими-то нелепыми, детскими артефактами человека, который свято верил, что месть дает покой.

Покоя не было. Была только пустота — огромная, всепоглощающая, будто из меня вынули что-то важное, а взамен не дали ничего.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Оттуда на меня смотрела девушка с уставшими глазами, растрёпанными волосами — но не Мира, не та уверенная, яркая незнакомка, что научилась существовать в особняке Игоря. И не совсем прежняя Тая.

Кто-то третий. Девушка, которую я пока не знала.

Глава 45

Алиса приехала через полчаса — с пакетом продуктов, который тут же принялась разбирать на кухне, будто бытовая суета могла заполнить пустоту, повисшую в комнате. Она не задавала вопросов сразу, за что я была ей благодарна больше, чем могла выразить словами, — просто заварила чай, села рядом на пол и обняла меня, позволяя молчать столько, сколько потребуется.

— Я думала, что потеряла тебя, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Ты хоть представляешь, что я пережила за эти недели? Каждый твой звонок, каждое молчание — я до дрожи боялась, что следующей вестью станет то, что тебя больше нет.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя новый укол вины поверх уже существующей боли.

— Не извиняйся, — она сжала мою руку крепче. — Просто расскажи мне. Я не буду осуждать, обещаю.

Я рассказала — сбивчиво, урывками, стараясь не тонуть в подробностях, которые причиняли слишком много боли: про Орлова, про документы, про то, как поверила лжи и предала человека, который, оказывается, всё это время знал правду о ней, но продолжал защищать.

Алиса слушала молча, лишь однажды охнув, когда я дошла до момента с сейфом и папкой, которую он положил передо мной сам.

— Так он знал? — переспросила она, не веря своим ушам. — Всё это время?

— С первой недели, — подтвердила я.

— Господи, Тая, — прошептала она, крепче сжимая мою руку. — Как же тебе, наверное, было тяжело.

— Да, — прошептала я, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.

Она не стала продолжать эту мысль дальше, видя, что удар и без того попал точно в цель. Вместо этого притянула меня ближе, и мы просидели так ещё долго, пока чай в кружках не остыл окончательно.

Простые слова, лишённые осуждения или попытки разложить всё по полочкам, подействовали сильнее любых утешений — я почувствовала, как внутри что-то на мгновение отпускает, позволяя дышать чуть свободнее.

Мы просидели так ещё долго, пока чай в кружках не остыл окончательно, и я, глядя на разложенные вокруг, всё ещё не убранные с того самого вечера трёхлетней давности бумаги, вдруг поняла, что не хочу оставаться здесь — среди этих призраков прошлого, среди вырезок и фотографий, которые привели меня к катастрофе.

— Мне нужно к маме, — сказала я тихо, будто озвучивая мысль впервые для самой себя.

Алиса кивнула, не пытаясь отговорить или что-то советовать, — просто помогла собрать нужные вещи и проводила меня на вокзал следующим же утром.

Глава 46

Я сидела в поезде, глядя, как за окном проплывают серые облака, и впервые за долгое время позволила себе просто ни о чём не думать — только смотреть, как мелькают столбы, как темнеет небо к вечеру.

Мама встретила меня на перроне — маленькая, теплая женщина, чьи руки пахли всё той же ванилью, что и двадцать лет назад, когда она пекла печенье по выходным, пока отец работал над очередным проектом в соседней комнате. Она обняла меня крепко, без единого вопроса, хотя в её глазах читалась тревога — она знала лишь то, что дочь взяла долгий отпуск и уехала в Москву по каким-то «личным делам», не подозревая ни о трёхлетнем расследовании, ни об аукционе, ни о человеке, чьё имя я теперь боялась произносить вслух даже мысленно.

— Ты похудела, — было первое, что она сказала, отстранившись и вглядываясь в моё лицо с материнской, всё замечающей внимательностью. — И глаза совсем не твои.

— Устала, — сказала я. — Просто устала.

Она не стала настаивать — просто взяла мою сумку и повела домой, туда, где пахло старым деревом, книгами отца, всё ещё стоящими на полках нетронутыми, и той особой, невосполнимой тишиной, что поселилась в доме после его смерти три года назад.

Первые два дня я почти не выходила из своей старой детской комнаты. Спала подолгу, урывками, просыпаясь от снов, в которых мелькали то тёмный кабинет с камином, то лицо Игоря, застывшее в дверях с папкой в руках, то голос Орлова, звучащий из телефонной трубки. Мама приносила еду, которую я едва трогала, садилась на край кровати, гладила по волосам, ничего не спрашивая, — и от этого ненавязчивого тепла хотелось плакать сильнее, чем от любых расспросов.

На третий вечер, когда за окном уже стемнело и дом погрузился в привычную вечернюю тишину, я спустилась на кухню и застала маму за штопкой старого свитера.

— Расскажи мне, — сказала она тихо, не поднимая глаз от иглы. — Не всё. Только то, что сможешь.

Я села напротив, глядя, как её пальцы уверенно продевают нитку сквозь ткань, и вдруг поняла, что больше не могу держать это в себе — ни горе, ни вину, ни ту чудовищную путаницу чувств, что разрывала меня изнутри последние недели.

— Я думала, что нашла того, кто виноват в смерти папы, — начала я,